Ярофей вскочил на корму, долго махал шапкой. Дощаники причалили к берегу. Казаки приготовились к отбою, хоронясь по берегу в проталинах, меж камней, меж валежника. Из-за поворота реки выплыл корабль, за ним еще один. Плыли корабли налегке, к берегу повернули без опаски, не хоронясь.
Казаки признали дощаники Бояркина, выбежали на берег.
Ярофей с Пашкой Мининым разглядели Бояркина, наперебой кричали ему:
— С добычей ли?!
— Каков поход?!
Бояркин отвечал нехотя:
— Свое погубили. Чуть живы плывем…
— Неуспех? — допытывался Ярофей.
Бояркинские казаки грозились, над головой потрясали пиками, самопалами:
— Ваш какой успех? Кажите добычу!
— Зиму проспали в теплом логове. Ожирели!..
— Запасы, поди, пожрали начисто! Саранча!..
Дощаники причалили. Многих казаков недосчитались. Урон в походе Бояркина оказался большой: не вернулось и половины. Многих из прибывших от худобы ветер качал, одежонка драная топорщилась, иные и ратные доспехи порастеряли.
Бояркинские казаки жаловались Ярофею. Во всех бедах винили Бояркина, рвались побить нерадивого атамана. Ярофей брал побитого казака за острые плечи, крутил:
— А ну, повернись, покажись, воин! Каков? А? Ишь, как встретили тебя даурцы! Побили?
Бояркин прятался, боялся расправы, казакам на глаза не попадал. Ярофею он поведал без утайки о своем неудачном походе на Зею, в Дауры. Всю ночь до зари слушал Ярофей речи Бояркина о непокоренных даурцах, иноземцах желтолицых, в бою бесстрашных. С большим любопытством допрашивал Ярофей Бояркина об укрепленных городках даурцев, о неисчислимых богатствах земли Даурской. Послушал Бояркина, вздохнул:
— Негожий поход, посрамление. Нешто иноземцы двужильные, в боях не ломятся?
Бояркин оживился:
— Телесами мелки, боем лучным владеют, к огневому трусливы…
Ярофей позвал Минина, втроем сидели долго: думали, куда держать путь. Минин горячился:
— Путь один — пробиться в Дауры.
Бояркин отговаривал: и рать мала и запасы скудны.
Ярофей достал чертеж — потертый, рваный. В грамоте атаманы были неискусны, потому в сотый раз него заглядывали — и все без толку.
Разбудили попа Гаврилу, единственного грамотея. Поп Гаврила толковал этот чертеж многажды, и каждый раз по-иному.
Однако Ярофей понял по-своему:
— Неладно, атаманы, плывем!.. Смекаю так: заходить Олекмой в середину Даурского царства неподручно. Побьют.
— Иных путей не вижу, — ответил Минин.
— Надобно ударить даурцев с Амура-реки! — убеждал Ярофей.
— Путь к Амуру-реке неведом, — усомнился Бояркин.
Замолчали. Вновь спорили горячо. Уходила ночь, посерело небо, туманы сникли к реке. Олекма ощетинилась предутренней рябью. Атаманы разошлись сумрачные.
Ярофей прилег на лежанку. Неотступно мучило одно: как пройти к Амуру-реке, как обойти даурцев? Ярофей лежал на спине, устремив глаза в закоптелый бревенчатый потолок. Вставало перед ним заветное, распаляло кровь, сжимало сладостно сердце. Казалось: вот стоит он, Ярофей, на холме, а под ним течет Амур-река — черна, многоводна, величава. Вокруг нее без конца и без края привольные земли, и тонут те земли в синеве лесов, в зелени лугов: и все-то украшено и все-то убрано в цветы яркой красоты. А земли жирны, не паханы, тайга не хожена, травы не топтаны, зверь и птица не тронуты.
Ярофей засыпает, и мерещится ему: в белом небе парит сизый беркут, и с ним говорит Ярофей: «Эй, птица вольна, с высоты небес видны тебе все дали, все пути земные?.. Да?»
Беркут взвивается ввысь, теряется.
И слышит Ярофей голос знакомый, жалостливый, душевный: поет Марфа. И к песне той слетаются все певчие птицы и тоже заливаются, щебечут, свистят, рассыпают трели.
Он тихо поднимается с лежанки и вновь слышит голос:
— Что ты, Ярофеюшка?! Полуношник… Спи!..
Степанида, обвив шею, укладывает его на лежанку, шепчет молитву. Ярофей срывается, тяжело ступает. Скрипят половицы.
— Темень меня обуяла, Степанида, слепой я, кроту подобен!
— Что ты? — вскакивает Степанида. — Очнись!..
— С путей сбился, дорог не вижу… То как?
Степанида говорит:
— Надобно тунгусов, Ярофеюшка, поспрошать…
Ярофей задумывается.
Пути знают эвенки: известны им все реки, волоки, горные переходы. В аманатах — заложниках — держал Ярофей двух князей: одного отпустил: а старого князьца Калтачу оставил, чтоб эвенки платили ясак исправно, чтоб помнили твердую русскую силу.
…Утром в атаманскую избу вошел Ярофей с Ванькой Бояркиным: говорил Ванька по-эвенкийски.
Ярофей думал: «Старый Калтача должен хорошо знать пути до Амура-реки. Но заставить говорить Калтачу трудно».
Войдя в атаманскую избу, Ярофей и Бояркин не сразу разглядели Калтачу: забился он в темный угол, дремал на шкурах оленя. Княжеское ожерелье — нанизанные на кожаный шнурок зубы бобра, волка, медведя, лисицы и рыси — валялось поодаль, рядом лежал небрежно брошенный большеголовый деревянный божок. На вошедших пленник взглянул мертвыми, блеклыми глазами, сухие губы сжал, ссутулился, опустив голову на колени.
Вошла Степанида, поставила перед Калтачой чашу с кусками медвежатины. Калтача чашу отодвинул, не поднял опухшие веки.
Ярофей слукавил:
— Люди твои ясак сполна дали, мирюсь с тунгусами, иди в тайгу, живи в своем чуме…
