Спафарий сомкнул воспаленные веки, задыхался и кашлял.
Царь сказал:
— Коль замахнешься да не ударишь, сам побитым останешься…
По серому лицу старца легкой тенью проползла усмешка, желтые глаза округлели:
— Великий государь, бывает и так: «Устрашен враг сечью, а сражен умной речью!..»
Царь склонил голову, сошел с возвышения, старца обласкал.
И решил царь на том боярском сходе: китайскому богдыхану ни в чем не уступать и, хотя войны с ним не начинать, послать в Китай царского посланника, чтоб земли, на которых стоят казаки Сабурова, сумел он отстоять умным словом.
…Дули зимние ветры, стояла тайга, окутанная лебяжьим одеялом. Мелькали белые дни, лениво ползли синие ночи. Китайцы называли зимние дни короткохвостыми зайцами, а ночи — большекрылыми птицами.
Но вот солнце стало подыматься выше: уходила зима. Китайцы говорили:
— Короткохвостые зайцы скоро убегут, большекрылые птицы улетят.
Подули теплые ветры, спадали снега, зачернел Амур ранними промоинами. Наступила весна, а с ней ожили и леса, и поля, и реки. Очистился ото льда Амур и засверкал темной синевой.
Албазинцы зорко глядели на восток, дозорные казаки не спускали глаз с Амура. Миновала весна. Разгорелось лето. Рос и креп Албазин. Хлебопашцы успели посеять хлеб, ждали урожая.
Многие албазинцы о войне забыли. Жонки собирались у колодца, судачили:
— Лето жаркое на исходе, грозы не бывало. Наступит на Амуре тихость.
Маньчжурская рать нагрянула внезапно. Прорвалась грозная туча, градом ударила по албазинцам: и не укрыться и не спастись. Маньчжурские ратные начальники помнили неудачи своего первого похода и теперь шли скорым ходом, полной силой. Их рать имела около десяти тысяч конников при сорока пушках. Вел армию именитый полководец, дядя богдыхана маньчжур Синь-готу.
Амур огласился неслыханным гамом, движение, столь могучее, всполошило всех обитателей Амура: и людей, и птиц, и зверей. Кочевые эвенки, побросав свои юрты и пожитки, побежали в леса и ущелья. Птицы с криками, оставив берега Амура, летели прочь, звери шарахались в страхе и разбегались по трущобам, оглашая тайгу беспокойным ревом. Прибрежные камыши и травы никли к земле, рыбы прятались в омуты и промоины.
В Албазине собрались восемьсот человек при восьми пушках.
Афанасий Байдонов и Ярофей Сабуров в чешуйчатых кольчугах и железных шлемах, взойдя на шатровую башню, оглядели полчище маньчжуров, велели все ворота закрыть и сели в осаду.
Богдыхановы корабли подплыли к Албазину и ударили из всех пушек.
Крепость стояла, ядра пушек не причинили разрушений.
Наутро воины Синь-готу плотными рядами кинулись на приступ. Албазинцы ни разу не выпалили из пушек. Синь-готу решил: у русских пушек нет, и смело бросил своих воинов в атаку на крепость. Афанасий Байдонов и Ярофей Сабуров с трудом сдерживали пушкарей. Когда головной отряд, состоящий из отборных маньчжуров и даурцев, подошел к первому валу, албазинцы ударили из всех пушек. Атакующие сбились в кучу, топтали друг друга. Албазинцы палили из самопалов, метали камни из пращей.
Пушкари Синь-готу сняли ночью с кораблей пушки и приволокли их лесом на гору, что стоит за крепостью. Албазинцы замешкались, они не ждали такого удара. У крепости развалились две башни; ядра ломали стены. Землянки и малые крепостные строения рухнули, много пало сраженными албазинских казаков.
Успех Синь-готу имел большой. Оттого бросал воинов смело на приступ крепости.
Албазинцы отбивали неприятеля. На шатровые башни, в бойницы, в черные подлазы без устали таскали жонки, подростки камни, смолу, засыпали песком и землей опаленные огнем бревна крепости.
Байдонов свел брови, озабоченно вздохнул, вытащил из-за пазухи тряпицу, подал:
— На, Ярофей, вытри кровь и сажу со лба и скул. Как черти в пекле горим…
Ярофей силился отшутиться:
— Хорош и ты, славно тебя приласкала стрела-змеевка — через всю щеку ссадина, присыпь пеплом…
Ударила большая пушка с корабля Синь-готу, и все опять смолкло. Ярофей усмехнулся:
— Чуешь, скудеют…
— То, Ярофей, хитрость, так смекаю… У нас же в погребах порох на исходе… Надобно из пушек бить с толком, только по скопищу, по кораблям.
Прибежала Степанида, растрепанная, чумазая, с оборванными в кровь руками, исцарапанным лицом.
— Лихо, Ярофеюшка!..
— Что?
— Из колодца вода ушла! Муть черпают жонки, и та на исходе…
— Так ли? — усомнился Байдонов. — Пойдем, Ярофей!
Подошли к колодцу. Байдонов опустил бадью и вытащил — вместо воды зачерпнулась желтая глинистая муть.
Подумали атаманы, прикинули. Сняли с шатровых башен да бойниц двадцать казаков, в ночь вырыли внизу двора крепости глубокий колодец. Хотя скупо он наполнялся, однако воду добыли. К новому колодцу поставили строго раздатчика, чтоб делил он воду без обиды.
Пушкари Синь-готу приволокли к ближнему валу пушку-маломерку и ударили из нее по правой башне крепости.
От удара вздрогнула башня, обвалилась крыша и придавила казаков, а с ними и Афанасия Байдонова.
Опечалились албазинцы. Ярофей Сабуров потемнел лицом, опал, одинокий глаз прятал, ходил, склонив голову.
