Был сентябрьский вечер. Отцу, который уже долго болел, весь день особенно нездоровилось. Он перемогался, но вечером рано ушел в свою спальню. В доме еще не зажигали свечей. Ночью в спальню Дюрера-младшего прибежала служанка и разбудила его. Он крепко спал и не сразу понял, что случилось. Потом, полуодетый, сбежал вниз, в спальню родителей. Опоздал! Отец был уже мертв. Мать беззвучным, странно чужим голосом рассказала, как это случилось. Она по нескольку раз повторяла одно и то же, как будто от того, сколь точно она все расскажет, что-то изменится. Старик никак не мог уснуть. Его мучали жар и холод, томила жажда. Он вставал, ходил по комнате, задыхался. Ночной колпак стал мокрым от пота. Он то и дело просил пить. Жена дала ему глоток риволийского вина. Он едва пригубил и попросил, чтобы ему помогли лечь в постель, сам он уже не мог взобраться на кровать. Жена и служанка уложили его. Он поблагодарил их и, едва улегшись, начал задыхаться. Женщины поняли — это конец. Служанка побежала за старшим сыном, мать зажгла свечу и начала читать молитвы. Она не успела дойти до третьей, как заметила: муж больше не дышит. Тут отворилась дверь и вошел сын. Поздно! Альбрехт Дюрер-старший скончался в 1502 году семидесяти пяти лет от роду, прожив с женой, которая закрыла ему глаза, тридцать пять лет, оставив после себя трех сыновей.
Теперь на свете был только один Альбрехт Дюрер. Он может больше не прилагать к своему имени слово «младший». Дюрера долго мучило, что он не простился с отцом. Он занес в свою «Памятную книжку» несколько строк о смерти отца. Были там такие слова: «И мне было очень больно видеть его мертвым, ибо я не удостоился присутствовать при его конце. И отец мой скончался в следующую ночь после дня св. Матвея... Милосердный боже, дай мне обрести такой же мирный конец. И оставил опечаленной вдовой мою мать, которую он всегда хвалил, ибо она была весьма благочестивой женщиной. Поэтому я решил никогда больше не оставлять ее. О вы все, друзья мои, я прошу вас ради бога, чтобы вы, читая о кончине моего благочестивого отца, помянули его молитвами...» [13].
Хоронили отца в солнечный день. Золотыми и багряными были деревья на старом кладбище. Лиловый дымок кадильниц медленно таял в осеннем воздухе. Дюрер поддерживал мать, которая еле стояла на ногах, принимал выражения соболезнования от тех, кто пришел проводить отца в последний путь, чувствовал боль в сердце, но, несмотря на горе, замечал цвет листвы, вьющуюся струйку ладана, черноту траура, все разнообразие выражений на лицах людей — тех, у кого смерть соседа и друга вызывала искреннюю скорбь, и тех, кто пришел на похороны, потому что так подобает, надев на лицо приличествующую случаю маску сочувствия. Знал, что он не должен сейчас ни вглядываться, ни запоминать, но ничего не мог с собой поделать. Впечатления смерти и похорон отца глубоко запали ему в душу. Они ожили спустя годы и пригодились ему для работы.
В бумагах отца Дюрер нашел свои письма с чужбины, расписки заказчиков на получение изделий из серебра и золота, памятную книжку, в которой Дюрер-старший на нескольких страницах коротко записал всю свою жизнь, а потом даты рождения детей и имена их крестных родителей. Длинный грустный перечень, как подумаешь, что почти все они рождались, чтобы вскоре умереть.
Прошло несколько дней. В осиротевшем доме Дюреров появился нотариус. Дюрер не собирался уходить из отцовского дома и делить с матерью наследство. Но нотариус объяснил, что гласит закон. А закон гласил, что, кому бы ни переходило имущество покойного, вдове сразу и без споров должна быть выделена особая часть, именуемая «прямая доля». Она не зависит от того, что ей еще предстоит получить по завещанию. Хотя Барбара Дюрер говорила, что ей ничего не нужно, сын решил выслушать нотариуса. Того могли послать родные матери, его дядья, тревожась за овдовевшую сестру. Нотариус отчеканил наизусть: «После смерти мужа вдове его сразу же переходят все ее платья и наряды, украшения и драгоценности, кольца, браслеты, пояса с украшениями, украшения из кораллов и жемчуга, золотые и серебряные отделки для платья, ткани, предназначенные для ее нарядов, как скроенные, так и нескроенные, находящиеся у нее под ключом. Ее постели, перины, подушки, простыни, одеяла, покрывала, накидки, занавески, кухонные и иные полотенца, медные, оловянные и прочие тазы. Светильники, если они не подвешены к потолку и не прибиты к стенам, за исключением тех, которыми пользовался муж. Все ящики, коробки, сундуки, корзины, укладки, в которых женщины хранят свои наряды, щетки, ножницы. Ручные зеркала, прялки, веретена, ткацкий станок, котел для белья, если он не вмурован в печь. Все остальное движимое имущество принадлежит к наследству».
