Вместо носительницы гармонии, вечной мудрости, какой ее хотели видеть друзья молодого Блока, поклонники поэта и философа Владимира Соловьева, вроде Андрея Белого, героиня стихов все чаще становится символом самой жизни со всем ее богатством и драматическими противоречиями Рядом с образом Лучезарной Подруги возникает смутное, несчастное лицо женщины самоубийцы ("Встала в сияньи ")
На страницы "Стихов о Прекрасной Даме" попадает и стихотворение "Фабрика".
В соседнем доме окна жолты
По вечерам - по вечерам
Скрипят задумчивые болты,
Подходят люди к воротам
И глухо заперты ворота,
А на стене - а на стене
Недвижный кто-то, черный кто то
Людей считает в тишине
Я слышу все с моей вершины
Он медным голосом зовет
Согнуть измученные спины
Внизу собравшийся народ
Они войдут и разбредутся,
Навалят на спины кули
И в жолтых окнах засмеются,
Что этих нищих провели
Недаром в первом издании "Стихов о Прекрасной Даме" заключительный раздел книги назывался "Ущерб".
Прежний образ Прекрасной Дамы меркнет "Потемнели, поблекли залы" воздвигнутого для нее в стихах дворца, - все начинает напоминать гаснущее марево или театральную декорацию, готовую вот-вот взвиться вверх, исчезнуть Меняется освещение, кончается сказка, наступают "неверные дневные тени"
По городу бегал черный человек
Гасил и он фонарики, карабкаясь на лестницу
Медленный, белый подходил рассвет,
Вместе с человеком взбирался на лестницу.
Там где были тихие, мягкие тени
Желтые полоски вечерних фонарей,
Утренние сумерки легли на ступени,
Забрались в занавески, в щели дверей
Видя этот "бледный город", черный человечек плачет, но продолжает гасить огни Иногда его плач переходит в насмешку Ожидание Прекрасной Дамы "в мерцанье красных лампад", вера в то, что она откроется, просияв сквозь каменные "ризы" церковных стен, все чаще разрешается трагической иронией, горьким смехом над обманутой надеждой.
В черновых набросках поэта появляются строки:
Так жили поэты - и прокляли день,
Когда размечтались о чуде.
А рядом был шорох больших деревень
И жили спокойные люди.
"Я пробовал искать в душах людей, живущих на другом берегу, - пишет Блок Андрею Белому 29 сентября 1904 года, - и много находил. Иногда останавливается передо мной прошлое... Но я живу в маленькой избушке на рыбачьем берегу, и сети мои наполняются уж другими рыбами" (VIII, 109).
"Пузыри земли" - этим выражением из своей любимой трагедии "Макбет" называет поэт новый цикл стихов.
Земля здесь - не просто шахматовские поляны и болота, подчас буквально описанные в стихах, но и народная жизнь, народная душа, "лес народных поверий и суеверий", "причудливые и странные существа, которые потянутся к нам из-за каждого куста, с каждого сучка и со дна лесного ручья" (V, 37).
Рождаемые в этой глубине образы обладают, при всей своей фантастичности, убедительной конкретностью и своеобразной достоверностью.
Вот "дети дубрав"-"захудалые черти":
И сидим мы, дурачки,
Нежить, немочь вод.
Зеленеют колпачки
Задом наперед.
Зачумленный сон воды,
Ржавчина волны...
Мы - забытые следы
Чьей-то глубины...
("Болотные чертенятки")
Это очень напоминает вдумчивое стихотворение Баратынского, одного из дорогих Блоку поэтов:
Предрассудок! Он обломок Давней правды. Храм упал; А руин его потомок Языка не разгадал. Гонит в нем наш век надменный, Не узнав его лица, Нашей правды современной Дряхлолетнего отца.
И для Блока "глупая чернь", как будет сказано вскоре в одной из его статей,-"тот странный народ, который забыт нами, но окружает нас кольцом неразрывным и требует от нас памяти о себе и дел для себя..." (V, 59).
Даже в скромной студенческой работе Блока о Болотове и Новикове проступают крепнущие симпатии к народному искусству.
