Поздно, надо уходить. Часов пять утра. Блок серье¬
зен и прост.
72
— Завтра вы опять приходите. И так каждый день,
пока мы до чего-то не договоримся, пока не решим.
На улице дождь. Пустота. Быстро иду по сонному го
роду. Надо его весь пересечь. Господи, как огромен
и страшен твой мир, и какую муку даешь ты твоим лю
дям. На следующий день опять иду к Блоку.
У него опять такая же тишина. И так начинается изо
дня в день 16. Сейчас мне уже трудно различить, в ка
кой раз что было сказано. Да и по существу это был еди
ный разговор, единая встреча, прерванная случайны
ми внешними часами пребыванья дома для сна, пищи,
отдыха.
Иногда разговор принимал простой житейский харак
тер. Он мне рассказывал о различных людях, об отно
шении к ним, о чужих стихах.
— Я вообще не очень люблю чужие стихи.
Однажды говорил о трагичности всяких людских отно
шений. Они трагичны, потому что менее долговечны, чем
человеческая жизнь. И человек знает, что, добиваясь их
развития, добивается их смерти. И все же ускоряет
и ускоряет их ход. И легко заменить должный строй
души, подменить его, легко дать дорогу страстям.
Страсть — это казнь, в ней погибает все подлинное.
Страсть и измена — б л и з н е ц ы , — их нельзя разорвать.
И кончает неожиданно:
— Теперь давайте топить печь.
Топка печи у Блока — священнодействие. Он прино
сит ровные березовые поленья. Огонь вспыхивает. Мы
садимся против печи и смотрим молча. Сначала длин
ные, веселые языки пламени маслянисто и ласково ли
жут сухую белесую кору березы и потухающими лента
ми исчезают вверху. Потом дрова пылают. Мы смотрим
и смотрим, молчим и молчим. Вот с легким серебряным
звоном распадаются багровые угольки., Вот сноп искр
с дымом вместе уносится ввысь. И медленно слагаются
и вновь распадаются огненные письмена, и опять бегут
алые и черные знаки.
В мире тихо. Россия спит. За окнами зеленые дуги
огней далекого порта. На улицах молчаливая ночь. Из
редка внизу на набережной Пряжки одинокие шаги про
хожего. Угли догорают. И начинается наш самый ответ
ственный разговор.
— Кто вы, Александр Александрович? Если вы позо
вете, за вами пойдут многие. Но было бы страшной
73
ошибкой думать, что вы вождь. Ничего, ничего у вас нет
такого, что бывает у вождя. Почему же пойдут? Вот и
я пойду, куда угодно, до самого конца. Потому что сей
час — в вас как-то мы все, и вы — символ всей нашей
жизни, даже всей России символ. Перед гибелью, перед
смертью, Россия сосредоточила на вас все свои самые
страшные л у ч и , — и вы за нее, во имя ее, как бы образом
ее сгораете. Что мы можем? Что могу я, любя вас? Поту
ш и т ь , — не можем, а если и могли бы, права не имеем:
таково ваше высокое и з б р а н и е , — гореть. Ничем, ничем
помочь вам нельзя.
Он слушает молча. Потом говорит:
— Я все это принимаю, потому что знаю давно.
Только дайте срок. Так оно все само собою и случится.
А у меня на душе все смешивается и спутывается.
Я знаю, что все на волоске над какой-то пропастью. На
конец все становится ясным. В передней, перед моим
уходом, говорим о последних каких-то подробностях. Он
положил мне руки на плечи. Он принимает мое соуча
стие. Он предостерегает нас обоих, чтобы это всегда было
именно так. Долго еще говорим. А за спокойными, уве
ренными словами мне чудится вдруг что-то нежданное,
новое и по-новому страшное. Я напрягаю слух: откуда
опасность? Как отражать ее?
На следующий день меня задержали дома. Прихожу
позднее обыкновенного. Александр Александрович, ока
зывается, ушел. Вернется поздно. Мне оставил письмо.
«Простите меня. Мне сейчас весело и туманно. Ушел
бродить. На время надо все кончить.
Дверь закрывается. Я спускаюсь этажом ниже. Оста
навливаюсь на площадке. Как же я уйду? Как я могу
уйти? Подымаюсь назад. Стою долго у запертой двери.
Потом решаюсь. Сажусь на верхней ступеньке. Я долж
на дождаться, чтобы еще что-то раз навсегда закрепить.
Идут не м и н у т ы , — идут часы. Уже далеко за пол
ночь. Скоро, наверное, утро. Наконец долгий протяжный
звонок внизу. Зажигается в пролете свет. С л ы ш у , — этаж
за этажом кто-то подымается, тяжело дышит от быстрой
ходьбы. Это Блок. Встаю навстречу.
— Я решила дождаться вас, Александр Александро
вич.
Он не удивлен. Только говорит, что не хорошо вышло,
потому что у соседей в квартире скарлатина. Как бы я
домой не занесла.
74
Отворяет двери. Входим. Я начинаю сразу торопить
ся. Он слегка задерживает.
— Да, да, у меня просто никакого ответа нет сейчас.
На душе пусто, туманно и весело, весело. Не знаю, мо
жет быть, оно и ненадолго. Но сейчас меня уносит куда-
то. Я ни в чем не волен.
Я опять начинаю торопиться.
Александр Александрович неожиданно и застенчиво
берет меня за руку.
— Знаете, у меня есть просьба к вам. Я хотел бы
знать, что часто, часто, почти каждый день вы проходи
те внизу под моими окнами. Только знать, что кто-то
меня караулит, ограждает. Пройдете, взглянете наверх.
Это все.
Я соглашаюсь. Быстро прощаюсь. По существу, про
щаюсь навсегда. Знаю, что в наших отношениях не иг
рают роли пространство и время, но чувствую их очень
мучительно.
Ухожу. Будто еще новая тяжесть на плечи упала 17.
