Утром остановка, тягостное расставание. Офицеры во власти знаменитой русской тоски и похмелья. И музыкантам уже не весело, это чувствуется по тому, как звучат их инструменты. «Поскольку Россия — это не что иное, как огромная равнина, четыре тысячи верст по Волге превратились в однообразное раскачивание». Торговли никакой, ровные берега, тишина, время от времени сумрачная деревня. Муане отделывает свои рисунки, Александр записывает впечатления и перекладывает в стихи подстрочники лермонтовских поэм, сделанные одни — каким-то образованным офицером, другие — Калино, славным и веселым парнем, студентом Московского университета, и притом, что и укрепляет симпатию к нему Александра, большим ходоком, третьи — неизбежной русской княжной, путешествующей со своей компаньонкой. И вдруг все меняется, оживает под звуки странного шума. «То был гомон двухсот тысяч голосов. Потом, в одной из излучин Волги мы увидели, что река внезапно исчезла под целым лесом расцвеченных флагами мачт. То были снующие вверх и вниз по реке корабли, везущие свой товар на ярмарку» в Нижний Новгород. Александр отправляется к своим корреспондентам. С одной из террас открывается панорама ярмарки, представляющей собой «площадку примерно в два квадратных лье, покрытую палатками, между которыми кишел многонациональный люд — русский, татарский, персидский, китайский, калмыцкий». На самом деле ярмарка раскинулась по четырем разным городкам, отделенным друг от друга каналами или озерами. В трех первых — ничего, кроме обычной торговли. В четвертом — совсем иной интерес, он «полностью заселен одними женщинами. Просто-напросто город куртизанок; сюда на те шесть недель, что длится ярмарка, из всех концов европейской и даже азиатской России с намерениями чисто филантропическими приезжает от семи до восьми тысяч постояльцев». Увы, ярмарка подходила к концу, и в оставшиеся три-четыре дня даже Александр не сумел охватить все артерии этого симпатичного города.
Один из корреспондентов посоветовал Александру послать свою визитную карточку генерал-губернатору Александру Муравьеву. Уезжая из Франции, Александр забыл оснастить себя «этого рода оружием». Однако он заходит во дворец, оставляет на простом листке бумаги свое имя, и в тот же вечер его приглашают на чашку чая. Его принимает Муравьев, представляет присутствующим, Александр садится. Докладывают о графе и графине Анненковых. «Два этих имени заставили меня вздрогнуть и о чем-то смутно напомнили. Я встал. Генерал взял меня за руку и подвел ко вновь прибывшим. «Господин Александр Дюма, — сказал он им. Потом мне: — Господин граф и госпожа графиня Анненковы, герой и героиня вашего «Учителя фехтования». Издав крик изумления, я немедленно очутился в объятиях супругов». Они были помилованы Александром II после тридцати трех лет сибирской ссылки. Что касается романа, запрещенного Николаем I, он стал «вследствие этого лишь более популярным».
И дальше вниз по Волге, Казань, Саратов, Царицын, нынешний Волгоград, побывавший до этого Сталинградом, — вплоть до Астрахани на Каспийском море. На каждом этапе горячее гостеприимство, роскошные приемы, как минимум в ранге полковника, губернатора или начальника полиции, экскурсии, охота, дорогие подарки — все так же однообразно, как пейзаж. Зато разнообразие народов — необычайное: цыгане, буддисты калмыки, мусульмане киргизы, татары, казаки, армяне, грузины, азербайджанцы, деисты ингуши, лезгины, чеченцы, мозаика из антагонистических, но неразрывно связанных народов, религий, культур. Сделанные Александром описания актуальны по сей день и помогают понять генезис тех событий, которые залили кровью Кавказ в конце XX века.
Теперь, когда он путешествует не по воде, а по дорогам, особое значение приобретает общение со станционными смотрителями, которые только и думают о том, чтобы содрать три шкуры с клиента. Александр сходит за генерала — сделанный Калино точный перевод «французского литератора», профессии, указанной в паспорте. В качестве доказательства сего чина Александр прикрепил на свой костюм русского ополченца звезду, дарованную ему Карлом III Испанским. В том случае, если титула и ордена оказывалось недостаточным, чтобы добиться лошадей за разумную цену, всегда можно было прибегнуть к помощи кнута. Конечно, «иностранные путешественники, надо отдать им должное, испытывают отвращение к подобным манерам», но Александр легко приспосабливается ко всякой стране. «Кнут имеет двойную пользу: во-первых, заставляет старосту дать лошадей, а во-вторых, побуждает лошадь двигаться, если опускается не на спину лошади, а на спину ямщика». Если же под рукой нет кнута или он свое отслужил, остается прибегнуть «к удару кулака, которому научил меня Лекур двадцать лет назад и который с тех пор не раз мне послужил, ничуть при этом не изнашиваясь».
