Зато «Мушкетер» широко открыт всем филантропическим начинаниям, будь то сбор пожертвований несчастным детям, или на могилу Мари Дорваль, или на памятник Эжесиппу Моро, очаровательному поэту, умершему в двадцать один год в страшной нищете… в 1838 году, но никогда не поздно воздвигнуть гробницу, достойную таланта; или же для Фредерика Сулье и, что совсем уже неожиданно, для Бальзака. Возмущение его вдовы, останки автора «Человеческой комедии» — ее частная собственность, и она вызывает Александра в суд. Трибунал подтверждает ее право располагать могилой полностью, но не видит ничего предосудительного в том, что Александр поставит памятник своему сопернику. Сборы, подписка, благотворительные театральные представления, и если ему и не удастся собрать необходимую сумму, то вовсе не потому, что он не использовал для этого все имеющиеся средства. Самую щедрую дарительницу зовут Эмма Маннури-Лакур. Она живет в Кане, и в момент скандала с Бадер пишет Александру письмо, в котором мило пеняет ему за то, что он насмехается над женщиной, чье «безумие либо же нищета» заслуживают снисхождения. Александр опубликовал письмо и публично выразил его автору свое почтение в специальной «Беседе» «с госпожой Э. М.» То было началом обширной переписки: полторы тысячи писем в течение пяти лет, но почти все утрачены[127]. Затем Эмма Маннури-Лакур приезжает на похороны Жерара де Нерваля, разумеется, под давлением Александра, желавшего познакомиться со своей богатой корреспонденткой. Как и Мелания Вальдор, она принадлежит к зажиточной буржуазии и сочиняет стихи. Но на этом сходство и кончается. В свои тридцать два года она высокая и стройная блондинка с голубыми глазами, «на всем облике которой лежал отпечаток усталости, какого-то горестного чувства, предвестника тщетной борьбы этой женщины с физическими или моральными напастями». Сказано не без основания: у нее туберкулез, весьма распространенный в то время, и, кроме того, она еще девственница, хотя и замужем вторым браком, что и во все времена встречается гораздо реже. Александр возжелал и, как всегда, сделал невозможное: в начале марта Эмма уже опасается беременности. Он едет к ней в Кан. При виде его она забывает о каких бы то ни было хороших манерах: «Эмма, поверишь ли в подобное безумие, при всех бросилась мне на шею», — пишет он дочери. После подобного неприличия он уверен, что Анатоль Маннури-Лакур вызовет его на дуэль. Ничего подобного, несостоятельный муж сдается и предоставляет ему располагать своим загородным домом вместе с женой. Все моментально становится на свои места, и вскоре Александр может уже деликатно проинформировать Мари, что «вид мой произвел обычное действие. Кровь была даже на туфлях».
В самой высокой степени Александру свойственно искусство тушеваться, чтобы дать место своим бесчисленным персонажам. Более того, в течение одного и того же дня он способен перепрыгивать из романа в роман и погружаться в диаметрально противоположные стихии. По той же схеме он одинаково сильно любит всех своих любовниц. И его страшно удивляет и тяготит их ревность и недовольство так называемой неверностью. Поэтому и приходится ему прибегать не столько ко лжи, сколько к созданию комической иллюзии, дорогой сердцу каждой женщины: быть единственной и вечно любимой. Руководствуясь этой логикой, Александр клянется Эмме Маннури-Лакур, что связи его с хрупкой Изабеллой Констан носят чисто отеческий характер. Разумеется, от Изабеллы он скрывает свою связь с Эммой, и совершенно не известно, в какой степени в 1855 году были сведены до уровня чисто деловых его отношения с госпожой Гиди. Остается проблема его детей, которых он хотел бы сохранить в качестве больших своих друзей и снисходительных сообщников. С младшим Дюма какое-то время так и было. Но теперь он сделался официальным моралистом режима, восхваляющим семью, бичующим адюльтер, ловко выставляющим напоказ свою старенькую матушку, что вовсе не мешало ему при этом состоять в общеизвестном сожительстве с замужней дамой Надеждой Нарышкиной, русской княгиней, которой он сделал ребенка. Как можно реже наносит он теперь визиты своему не сокрушаемому моралью отцу, публично продолжая клясться ему в горячей сыновней любви. С Мари все происходит несколько иначе, они ведь живут под одной крышей, и если свои многочисленные интрижки с шикарными проститутками он старается не афишировать, то в отношении серьезных приключений он предпочитает заручиться защитой от свойственных ей выходок. До сих пор ему не очень-то это удавалось, и она устраивала ему истерические сцены ревности к Изабелле Констан, например. Полный переворот в отношениях с Мари произвела Эмма, которая сумела ее расположить к себе своей элегантностью, непринужденностью тона и манер, и в сущности Мари даже переоценивала ее небольшой светский талант.
