Вскоре и Карамзин был привлечен к осмотру военных поселений, так как много раз говорил царю о скорбной участи крестьян, которые стали военными поселенцами. Александр выразил желание, чтобы Карамзин лично побывал у Аракчеева и высказал свое мнение об этой поездке. Аракчеев сам возил историографа и показывал ему быт военных поселенцев. Но трехдневное обхаживание временщика, к чести Карамзина, не изменила его мнения о казарменном рае. Незадолго перед тем, просматривая книгу Сперанского о военных поселениях, Николай Михайлович высказал сожаление, что этот видный государственный человек стал «секретарем Аракчеева». Сам он не написал ни строчки о своей поездке, отговорившись тем, что «уже стар и ленив на описания».
Изменениями политических взглядов Александра немедленно воспользовалась та часть православного духовенства, которая в религиозной сфере с недоверием и осуждением взирала на католические и мистические увлечения аристократии, а в политической отождествляла либерализм с безбожием. Главой этой «воинствующей церкви» со временем сделался архимандрит Фотий.
Фотий, в миру Петр Никитич Спасский, был сыном дьячка Спасского погоста Новгородского уезда. Он родился в 1792 году. Безотрадное детство запомнилось ему одними бесконечными побоями — сначала от отца, потом — от семинарского начальства. В 1817 году архимандрит Филарет (будущий московский митрополит) постриг его в монахи; в том же году Фотий сделался уже иеромонахом и поступил во 2-й кадетский корпус законоучителем. Болезненный и слабый по природе, Фотий тем не менее чувствовал особое пристрастие к самоистязанию и, помимо власяницы, носил на себе еще и вериги на нагом теле и ходил в легкой одежде круглый год. Увлечение аскетическим образом жизни вызвало у него «видения». Фотия стали посещать бесы, с которыми ему приходилось жестоко сражаться. В своей автобиографии, написанной от третьего лица, он так описывает эти духовные битвы: «В летнее время некогда, около августа месяца, после часа девятого, сел во власяном хитоне на стул, где было место моления, под образами, хотел встать и молиться Господу по обычаю. Но вдруг… увидел себя в непонятном неком состоянии, не во сне и не наяву: увидел явно четырех бесов, человекообразных, пришедших, безобразных в сером виде, не великих по виду, и они, бегая, было все хотят его бить, но опасаются именно власяного хитона на нем, и говорят они между собою: «Сей есть враг наш! Схватим его и будем бить», но ни один особо не смел приступить к нему и бить его. Наконец, сии четыре согласились беса с четырех сторон на него напасть… И тако вдруг нечаянно наскочили на него, как волки быстро, и один его так ощутительно ударил в грудь, что он, вскочив на ноги, от боли и страха испугался и, забыв молитву читать, вскоре на одр свой возлег и окрылся весь одеянием, дабы не видеть никого и ничего, и тако молитву лежа втайне сотворил вмале, весь трепетал от ужаса вражия».
Однажды Фотий пожелал видеть беса в его настоящем виде. Бес явился, и Фотий «тогда пришел в ужас велий». Однако он вступил с нечистым в борьбу, в которой едва не погиб, но был спасен, по его словам, Божьей силой.
Но Сатана не отступался. Несколько месяцев он посылал к Фотию «духа злого», который искушал подвижника «явить всем силу Божию, а посему некое бы чудо сотворил, или хотя перешел по воде яко по суху против самого дворца через реку Неву». Фотий благоразумно уклонился от такого опыта.
Продолжая искушать себя постом и всяким воздержанием, Фотий помышлял лишь о том, «како спасти себя и послушающих всех». Наконец он познал себя и стал готовиться к борьбе словом и делом против безбожия и потока нечестия. Правда до костров он не додумался — жил все-таки в XIX веке, — почему ему пришлось довольствоваться анафемами, которые он щедро расточал против нечестивцев и вольнодумцев, не забывая и богомерзкие их скопища, «противные Богу, царю и отечеству, вредные роду человеческому и всякой власти законной». С особой силой он набросился на духовные собрания г-жи Крюднер. «Женка сия, — с негодованием писал он, — в разгоряченности ума и сердца, от беса вдыхая, не говоря никому ничего противного похотям плоти, обычаям мира и делам вражиим, так нравиться умела во всем, что, начиная от первых столбовых боляр, жены, мужи, девицы спешили, как оракула некого дивного, послушать».
К началу 1820-х годов Фотий превратился в фанатика, вроде Аввакума, наделенного грубым красноречием, готового претерпеть все за свои идеи, пока не истребит всех своих противников.