Александр III полностью

В случае особо значимых приемов гости собирались в залах XVIII века — Белом, Тронных и Мраморной столовой. В дни праздников или памятных дат для трапез нижних чинов и прислуги использовались третий этаж центрального корпуса и помещения Кухонного каре.

По распоряжению царя в Гатчинский дворец закупались и привозились из других дворцов живопись, иконы, фарфор. Здесь разместили привезенную из Таврического дворца и дворцовых складов мебель XVIII века, в том числе и вышедшую из мастерской Давида Рентгена, бронзу лучших французских мастеров — часы, канделябры, вазы.

Обстановку приемных залов и кабинета монарх подбирал сам, о чем свидетельствуют отметки в памятных книжках: «Устраивал картины Зичи в Арсенале и вазы в галерее»; «в 3 ¼ был в залах, устраивал старинную мебель»; «устраивал образа в церкви».

С тех пор как семья переселилась в Гатчину, Мария Федоровна была лишена одного увлечения: она очень любила гулять по Невскому. Супруг считал это простительной дамской слабостью и иронизировал по поводу пристрастия Марии Федоровны. У него появился даже «свой» глагол, обозначающий эти прогулки: «Madame vous alles хлыще». Это словечко он производил от слова «хлыщь» («хлыщить»), то есть уподобляться катающимся по Невскому в экипажах хлыщам. Видимо, слово прижилось в семье, поскольку Николай II в своих дневниках в молодые годы частенько употреблял его по отношению к себе.

Из лиц, близких государыне, во дворце жили или приезжали погостить обер-гофмейстерина княгиня Елена Павловна Кочубей, фрейлины графиня Софья Александровна Апраксина, Александра Сергеевна Озерова, сестры камер-фрейлины Аглаида Васильевна и Мария Васильевна Голенищевы-Кутузовы. Навещали императрицу и другие лица, состоявшие при ней и работавшие под ее началом.

Еще в Петербурге, в Аничковом дворце, в семье Александра III сложилась традиция вечерних семейных чтений. В Гатчине эта традиция продолжилась. По свидетельству современников, Александр III очень любил Гоголя, следил за новинками современных писателей и охотно читал вслух и чуть ли не каждый день императрице Марии Федоровне и детям.

Караул во дворце несли лейб-гвардии Кирасирский полк, занявший одиннадцать внутренних и девятнадцать наружных постов, и полуэскадрон, то есть шестьдесят четыре всадника. В первые полтора месяца пребывания государя в Гатчине ежедневно в дворцовом наряде было около ста семидесяти человек.

В помощь кирасирам в Гатчину был переведен Терский эскадрон Собственного Его величества конвоя, а из Варшавы вызван Кубанский дивизион. Эти отряды сменяли кирасир через день на постах внешней охраны и выставляли усиленные посты внутреннего караула. Кроме того, была сформирована особая охранная команда от гвардейских полков — Сводно-гвардейская рота. Из Санкт-Петербурга в Гатчинский дворец переводились специальная дворцовая полицейская команда и отряды полиции.

Для входа во дворец завели пропуска нового образца с фотокарточками. Осмотр комнат Арсенального каре (комплекс залов XIX века, где жил император) без высочайшего согласия не допускался. В крайнем случае приехавшим гостям позволялось осмотреть Главный корпус (залы XVIII века). Были во дворце и секретная часть, и морские минеры под руководством лейтенанта А. Смирнова. Все несшие службу в городе и во дворце стали на тринадцать лет ближайшим окружением императорской семьи: они участвовали в праздниках, богослужениях, театральных представлениях, приемах, охотах и прогулках. Иными словами, этим людям было вверено спокойствие империи.

Переезд в Гатчину спутал революционерам на время все карты. Страсти улеглись, и «Гатчинский дворец стал, наконец, тем, чем он должен был быть, — местом трудов самого занятого человека России».

Известно, что самого Александра III усиленная охрана ставила в неудобное положение, обременяла и тяготила. Например, узнав об очередном увеличении охраны, Александр III послал начальнику охраны императора генералу П. А. Черевину бумагу следующего содержания:

«Несмотря на мои частые повторения, что я не желаю, чтоб, когда я выезжаю, за мною ездили мушары и проч., я опять замечаю, что приказание мое не исполняется. Я не знаю, Ваши ли это люди или Грессера (генерал-адъютант, петербургский градоначальник в 1882–1892 годах. — А. М.), но прошу распорядиться, чтобы этого более не было, как мера совершенно лишняя и, конечно, ни к чему не ведущая. Я разрешил Грессеру, когда он находит нужным, самому иногда следовать за мною, когда известно, куда я еду, но кроме него я не разрешаю никому, потому что считаю эту меру глупою и весьма неприглядною.

Когда я еду по заведениям или госпиталям, всегда все полицейское начальство той местности является туда, и, конечно, этого достаточно. Прошу в этот раз сделать распоряжение раз и навсегда, и чтобы не приходилось мне повторять это каждый год снова; мне это надоело. Я никогда не мешаю Вам и Грессеру принимать меры, которые Вы находите нужными, но следовать за собой положительно запрещаю».