Ещё ближе, возле самой виселицы, была установлена небольшая платформа для лиц судебного и полицейского ведомств. Туда же допускались и корреспонденты русских и иностранных газет, а также посольских миссий.
– Боже! Боже! – говорил себе Тихомиров. – Через самое короткое время пятеро молодых, здоровых людей – и среди них женщина – превратятся в трупы! И ты, Сонечка, моя бывшая невеста, моя любовь! Нет, я отказываюсь верить в это! В последний момент – я убеждён – казнь будет отменена!..
Между тем в густой толпе на Николаевской улице послышался всё усиливающийся гул: едут!
Показались блестящие каски жандармов и казачьи шапки. За конвоем, громыхая по мостовой, появились высокие колесницы, производившие уже одним своим видом тяжёлое впечатление. На первой повозке, запряжённой парой лошадей, сидели оплетённые ремнями, с привязанными к сиденью руками Желябов и Рысаков. Они были в чёрных, солдатского сукна арестантских шинелях и таких же шапках без козырьков. На груди у каждого висела чёрная доска с белой надписью:
Оба сидели понурив головы, не глядя друг на друга. Девятнадцатилетний Рысаков был чрезвычайно бледен; лицо его дёргалось в нервном тике.
Вслед за первой загромыхала по булыжнику вторая колесница.
В ней Тихомиров узнал Кибальчича, Перовскую и Михайлова, причём Перовская находилась между ними. Мужчины были бледны, а Перовская, напротив, держалась бодро. Тихомиров приметил даже лёгкий румянец на её щеках. На голове у Сони была чёрная повязка вроде капора, а на груди, как и у её подельников, – чёрная доска.
Позднее Тихомирову рассказали, что когда Перовскую втащили на колесницу, ей так туго скрутили руки, что она попросила:
– Отпустите немного… Мне больно…
– После будет ещё больнее! – зло буркнул жандармский офицер.
Но она превозмогла боль и теперь, расширив глаза, глядела на приближающийся чёрный катафалк.
Михайлов кланялся толпе направо и налево, а затем попытался что-то выкрикнуть. Но тут забили барабаны, заглушившие его голос.
За цареубийцами следовали три кареты с пятью священниками, облачёнными в траурные ризы.
Как только осуждённых доставили к месту казни на платформе показались судебные власти и лица прокуратуры. Тихомиров увидел градоначальника генерал-майора Баранова. Он узнал и прокурора судебной палаты Плеве, которого видел на открытом процессе над цареубийцами. Знал он и имя палача – Фролов, тот обычно исполнял экзекуции над революционерами!
Фролов, крепкий мужик в синей поддёвке, темноликий, с редкой смоляной бородой, уже влез по деревянной некрашеной лестнице к перекладине и начал прикреплять к пяти крюкам верёвки с петлями. Внизу стояли два его помощника в таких же синих поддёвках и четыре арестанта в серых фуражках и нагольных тулупах.
Потом Фролов сошёл с эшафота и влез в первую колесницу. Отвязав сперва Желябова, потом Рысакова, он передал их помощникам, которые отвели осуждённых под руки на эшафот и поставили рядом. Тем же порядком сняли со второй колесницы Кибальчича, Перовскую и Михайлова, сопроводили на эшафот и подвели к трём позорным столбам.
«Сейчас! Сейчас! Плеве зачитает монаршье прощение! – думал Тихомиров. – Или, быть может, помилуют хотя бы Перовскую…»
Тем временем всех пятерых привязали к позорным столбам. Спокойной была (или только казалась) одна Перовская; остальные были смертельно бледны. Особенно выделялась апатичная и безжизненная, точно окаменелая, физиономия Михайлова. Душевная покорность отражалась на лице Кибальчича. Желябов выглядел крайне нервным, шевелил руками и беспрестанно поворачивал голову в сторону Перовской. На спокойном, желтовато-бледном лице Перовской по-прежнему блуждал лёгкий румянец. Ни один мускул её лица не дрогнул, но глаза лихорадочно шарили по толпе, словно ища кого-то.
«Не меня ли?..» – спрашивал себя Тихомиров.
Рысаков поворачивался к виселице, и гримаса искривляла его большой рот. Светло-рыжеватые длинные волосы, выбиваясь из-под плоской чёрной арестантской шапки, ниспадали на его широкое полное лицо.
Раздалась резкая команда:
– На караул!
Баранов оглушительным генеральским басом сказал Плеве:
– Господин прокурор судебной палаты! Всё готово к совершению последнего акта земного правосудия!
И так же громко Плеве приказал:
– Господин обер-секретарь! Извольте зачитать приговор.
Всё поплыло перед глазами Тихомирова, и словно сквозь сон слышал он отдельные долетавшие слова: «священная особа императора… неслыханное злодеяние… Цареубийцы… К смертной казни через повешение…»
