Держась за руки, они вышли из воды, и царь подошел к темной громаде могилы Ахилла. Он чувствовал, или ему казалось, что он чувствует, как дух героя проникает в него, и, когда Александр повернулся к своей спутнице, которая стояла, выпрямившись перед ним в серебристом свете, и в темноте ловила его взгляд, ему померещилось, что он видит розовощекую Брисеиду [18].
— Подобные мгновения дозволены лишь богам, — прошептал Александр, поворачиваясь в дуновениях теплого морского ветра. — Вот здесь, на этом месте, сидел Ахилл, оплакивая смерть Патрокла. И здесь его мать, океанская нимфа, дала ему выкованные богом доспехи.
— Так значит, ты веришь в это? — спросила девушка.
— Да.
— Но почему же тогда в храме…
— Здесь все не так. Ночью еще можно услышать отдаленные, уже затихшие голоса. И ты сияешь передо мной без покровов.
— А ты, в самом деле, царь?
— Посмотри на меня. Кто я, по-твоему?
— Ты юноша, чье лицо я видела во сне, когда спала с моими подругами в святилище богини. Юноша, которого я хотела бы любить.
Александр приблизился и положил голову ей на грудь.
— Завтра я ухожу. Через несколько дней меня ждет суровая битва. Я одержу победу или погибну.
— Тогда, если хочешь, насладись мной на этом еще теплом песке и позволь мне сжать тебя в объятиях, пусть даже потом нам придется пожалеть об этом. — Дауния поцеловала его долгим поцелуем, гладя его волосы. — Подобные мгновения дозволены только богам. И мы станем богами, пока длится ночь.
Александр разделся догола перед построившимся войском и по древнему обычаю трижды пробежал вокруг могилы Ахилла. Гефестион проделал то же самое вокруг могилы Патрокла. На каждом круге более сорока тысяч человек выкрикивали:
Каллисфен воскликнул:
— Какой актер!
— Ты так думаешь? — спросил Птолемей.
— Не сомневаюсь. Он верит в мифы и легенды не больше нас с тобой, но держится так, будто они правдивее реальности, и тем самым демонстрирует своим солдатам, что мечты достижимы.
— Можно подумать, ты его знаешь, как свои пять пальцев, — саркастически заметил Птолемей.
— Я учился наблюдать не только за природой, но и за людьми.
— Тогда ты должен понимать, что никто не может сказать, будто знает Александра. У всех на глазах его поступки, но не его замыслы. Их понять невозможно. Он верит и не верит одновременно, он способен на беззаветную любовь и на безумные порывы злобы, он…
— Что?
— Он разный. Я впервые встретился с ним, когда ему было семь лет, но до сих пор не могу сказать, что по-настоящему знаю его.
— Возможно, ты и прав. Но сейчас все его солдаты верят, что он оживший Ахилл, а Гефестион — Патрокл.
— Они и сами сейчас в это верят. В конце концов, не ты ли решил на основании своих астрономических вычислений, что наше вторжение произошло в тот самый месяц, когда началась Троянская война — ровно тысячу лет назад?
Александр тем временем снова оделся и облачился в доспехи. Его примеру последовал и Гефестион. Оба сели на коней. Военачальник Парменион приказал трубить в трубы, и Птолемей тоже вскочил в седло:
— Мне нужно ехать к своей части. Александр начинает смотр войска.
Снова несколько раз протрубили трубы, и войско выстроилось вдоль морского берега, каждое подразделение со своим знаменем и своим значком.
Пехоты насчитывалось тридцать две тысячи. На левом фланге стояли три тысячи «щитоносцев» (такое имя они получили из-за своих щитов, украшенных звездой Аргеадов из серебра и меди), за ними — шесть тысяч союзников-греков — почти десятая часть тех, кто сто пятьдесят лет назад сражались против персов при Платее. На них были тяжелые доспехи, традиционные для строевой греческой пехоты, а голову прикрывали массивные коринфские шлемы, полностью защищавшие лицо до самой шеи, оставляя открытыми лишь глаза и рот.
В центре расположились батальоны фаланги, педзетеры — тяжеловооруженные пехотинцы — числом около десяти тысяч. На правом фланге пристроились вспомогательные части, укомплектованные варварами с севера: пять тысяч фракийцев и трибаллов, которые примкнули к войску по приглашению Александра, привлеченные платой и перспективой грабежей. Это были доблестные солдаты, способные на самые рискованные предприятия, неутомимые и умеющие преодолевать холод, голод и лишения. На них было страшно смотреть: рыжие спутанные волосы, длинные бороды, светлая веснушчатая кожа и татуировки по всему телу.
Среди этих варваров самыми дикими и первобытными были агриане с иллирийских гор, они ни слова не понимали по-гречески, и с ними приходилось общаться через толмача, но эти горцы обладали уникальной способностью взбираться на отвесные скалы при помощи веревок и травяных волокон, крюков и железных «кошек». Все фракийцы и прочие северяне носили кожаные шлемы и панцири и имели маленькие щиты в форме полумесяца и длинные сабли, способные как колоть, так и рубить. В сражении все они были по-звериному люты, а в рукопашном бою возбуждались до такой степени, что рвали тела врагов на куски. И, наконец, словно для того, чтобы сдерживать их, стояло еще шесть тысяч греческих наемников, тяжелая и легкая пехота.
