Осмелюсь ли предложить утешение в нынешней судьбе твоей! Но есть оно для людей с умом и чувством. И в страдании заслуженном, — он вздохнул после этого слова, — можно сделаться страдальцем почтенным. Есть внутренняя жизнь нравственная и высокая, независимая от внешней. Утвердиться размышлением в правилах неизменных и сделаться в узах, в заточении лучшим, нежели на самой свободе. Вот подвиг, который тебе предстоит. Но кому я это говорю? Я оставил тебя прежде твоей экзальтации в 1825 году. Она была мгновении, и ты верно теперь тот же мой кроткий, умный и прекрасный Александр, каким был в Стрельне и в Коломне в доме Погодина. Помнишь, мой друг, во время наводнения, как ты плыл и тонул, чтобы добраться до меня и меня спасти…»
— Александр Сергеевич, — услышал он голос Бенкендорфа. — Могу заверить положительно, что в скором времени государь дозволит этим несчастным читать одобренные цензурой книги.
«…Слышу, что снисхождением высшего начальства тебе и товарищам твоим дозвонится читать книги. Сейчас еду покупать тебе всякой всячины, реестр приложу возле…»
— Ну вот видите, Александр Сергеевич! И мы не так страшны, как иной раз величают журналисты! — взяв в руки письмо, сказал Бенкендорф. — И у нас за мундиром есть сердце.
«Разве такое письмо написал бы я, кабы шло оно не этим путем!» — с горечью вздохнул Грибоедов.
А вслух сказал:
— Можно ли что-то сделать еще?
— Не время сейчас, не время! Необходимо подождать. Эти злосчастные события еще свежи в памяти государя.
«Уже успел в том убедиться!» Грибоедов торопливо поднялся и стал прощаться.
— Заезжайте перед отъездом, Александр Сергеевич! Вы у нас желанный гость…
«…не без пользы протекло это время (в Читинской тюрьме. —
— Я не слышал этого, Александр.
— Вчера сочинил, Иван Дмитриевич. Ночь была лунная, тихая, но мне не спалось — не столько от усталости, сколько от беспорядочных мыслей, приходивших в голову. Через наших женщин получил из дома письмо, а в нем стихотворения Веневитинова. Вы помните, о смерти этого поэта писали газеты в прошлом году?
— Я читал его стихи. Удивительный юноша, хоть и несколько экзальтированный в поэтическом выражении. Они работали на тюремном огороде.
Солнце уже клонилось к закату.
Ходивший неподалеку солдат из инвалидной команды, продрогнув, с удивлением косился на господ, упорно возившихся на сыром ветру в земле.
— Он хорошо знал моих родных: Володю, Вареньку Ланскую… Я же видел его в жизни один или два раза. Умереть, не дожив и до двадцати двух лет, — столь трагичная судьба заставила меня о многом задуматься. Я ночью смотрел на тюремные решетки, и в душе рождались стихи об умершем поэте. Строки порой обращались ко мне, и тогда в них звучал пророческий смысл…
— Грустное стихотворение. Не понимаю, почему ты никогда не записываешь своих стихов? Импровизация — прекрасная вещь, однако… Я помню, в Камепку, к Василию Давыдову, приехал Пушкин…
— Иван Дмитриевич! — воткнув заступ в землю, печально улыбнулся Одоевский. — Ну разве можно сравнивать? При имени Пушкина у меня холодеет на сердце и опускаются руки…
