Московское общество встретило освобожденного изгнанника восторженно. Пушкин был уже давно любим, признан и известен по всей России. «Приезд Пушкина в Москву в 1826 г. произвел сильное впечатление, не изгладившееся из моей памяти до сих пор. – вспоминает молодой князь Вяземский, сын Веры Федоровны. – «Пушкин, Пушкин приехал!»-раздалось по нашим детским, и все,- дети, учителя, гувернантки,- все бросились в верхний этаж, в приемные комнаты, взглянуть на героя дня… И детская комната, и девичья с 1824 года (когда княгиня Вяземская жила в Одессе и дружила там с Пушкиным) были неувядающим рассадником легенд о похождениях поэта на берегах Черного моря».
«Когда Пушкин, только что возвратившийся из изгнания, – сообщает в своих "Записных книжках" Н. Путята, – вошел в партер Большого театра, мгновенно пронесся по всему театру говор, повторявший его имя: все взоры, все внимание обратилось на него… Он стоял тогда на высшей ступени своей популярности».
А в это время в Малинниках, бедная Анна Николаевна, узнав о вызове Пушкина в Москву, написала новое, жалостливое письмо: «Что сказать вам и как начать это письмо? И однако, я испытываю потребность написать к вам, потребность, не позволяющую мне слушать доводов разума. Я стала совсем другим человеком, узнав вчера новость о том, что вас забрали. Бог небесный! что же это будет? Ах, если б я могла спасти вас, рискуя собственной жизнью, с каким наслаждением я пожертвовала бы ею и просила бы у неба. как единственной милости, случая видеть вас за одно мгновение перед смертью…
Судите, каким неожиданным ударом должна была быть для меня новость о вашем отъезде в Москву… Вы, пожалуй, очень изменились за последние месяцы: оно может даже показаться вам неуместным. Признаюсь, что эта мысль для меня ужасна, но в эту минуту я могу думать только об опасностях, которые вам угрожают, и оставляю в стороне все другие соображения… Прощайте. Какое счастье, если все кончится хорошо, иначе я не знаю, что со мною станется. Моя кузина Анета Керн выказывает живой интерес к вашей участи. Мы говорим только о вас; она одна меня понимает и только с нею я могу плакать. Мне очень трудно притворяться, а я должна казаться счастливой, когда душа моя растерзана».
11 сентября она пишет второе письмо: «Нетти очень тронута вашей участью. Да хранит вас небо. Вообразите, что я буду чувствовать по приезде в Тригорское. Какая пустота и какая мука! Все будет напоминать мне о вас. С совсем иными чувствами я думала приближаться к этим местам; каким милым сделалось мне Тригорское: я думала, что жизнь моя начнется там снова; как горела я желанием туда вернуться, а теперь я найду там лишь мучительные воспоминания. Почему я оттуда уехала? Увы! Но я слишком откровенно говорю с вами о моих чувствах. Прощайте! Сохраните хоть немного привязанности ко мне. Моя привязанность к вам этого стоит. Боже, если бы увидеть вас довольным и счастливым!».
Узнав вскоре, что поэт ласково принят царем, что общество чествует его, Анна Николаевна обрадовалась, и огорчилась. «Во мне достаточно мало эгоизма,-пишет она,-чтобы радоваться вашему освобождению и с живостью поздравлять вас, хотя вздох вырывается у меня невольно, когда я пишу это, и хотя я много дала бы, чтоб вы были в Михайловском. Все порывы великодушия не могут заглушить мучительное чувство, которое я испытываю, думая, что не найду вас более в Тригорском, куда призывает меня в настоящую минуту моя несчастная звезда; чего не дала бы я, чтобы никогда не уезжать оттуда и не возвращаться теперь… Скажите, прошу вас, почему вы перестали мне писать: что это – равнодушие или забывчивость? Какой вы гадкий'.
Пушкин не ответил на ее письмо, а также дал понять Прасковье Александровне, что теперь он будет в Михайловском редким гостем, предлагая ей дружбу и хорошие, теплые, но больше не интимные отношения. И понятно почему!
