Но вспышка чувства к объекту былой, "утаенной" любви почти сразу же была вытеснена той, чей образ, так глубоко запечатленный в его душе, он мысленно увез в свое далекое путешествие. Об этом говорит последующая творческая судьба стихотворения. Отбрасывая от него две последние строфы, посвященные воспоминаниям о былых увлечениях, и, соответственно, меняя пейзаж, поэт из прошлого времени переключает его в свое сегодня, посвящая эти стихи не Елене Раевской (или Софье Потоцкой), а Наташе Гончаровой. И именно теперь стихотворение обретает тот, столь нам известный и навсегда вошедший в сокровищницу нашей эстетической памяти, предельно завершенный облик, который становится драгоценным перлом в ожерелье н только русской, но и мировой лирики.
Многие, то мимолетные, а то и очень серьезные, порой исключительно яркие и страстные «чувственные» увлечения Пушкина отразились в его творчестве за это десятилетие; но романтическая, «чувствительная» – «без надежд и желаний» – любовь продолжала терзать его «либидо», оставаясь в подсознании наиболее глубоким и сильным чувством поэта до 1829 года, когда в его душе вспыхнуло другое, более реальное, земное, полное надежд и желаний, но столь же глубокое и сильное чувство к той, которая два года спустя станет его женою и матерью его детей. Смена двух редакций стихотворения – это начавшийся процесс подсознательного перехода «романтического» идеала прошлых лет на новый образ живой и реальной девушки.
Когда после почти пятимесячного "путешествия в Арзрум" Пушкин вернулся в Москву, красота Натали не только была замечена, но и стала предметом общего внимания и восхищения. Поэт сразу же бросился к Гончаровым, но встречен был более чем прохладно. «Сколько мук ожидало меня по возвращении, – писал Пушкин в апреле своей будущей теще, – Ваше молчание, Ваша холодность, та рассеянность и то безразличие, с каким приняла меня м-ль Натали… У меня не хватило мужества объясниться – и я уехал в Петербург в полном отчаянии…»
Видимо такое состояние поэта еще больше возбудило в нем свойственную ему вольность и некоторый цинизм и разговоре. По дороге в столицу Пушкин заехал в Малинники и Старицы «для сбора некоторых недоимок», – как писал он Алексею Вульфу. Там он снова пофлиртовал с Катенькой Вельяшевой и живо описал своему другу, которого называл "Ловлас Николаевич" жизнь своих провинциальных друзей: «Евпраксия Николаевна и Александра Ивановна отправились в Старицу посмотреть новых уланов… Гретхен (Вельяшева – А.Л.) хорошеет и час от часу делается невиннее… В Бернове я не застал уже толстожопую Минерву (Е.И. Гладкова – А.Л.). Зато Netty, нежная, томная, истерическая, потолстевшая Netty – здесь… Вот уже третий день как я в нее влюблен… Иван Иванович на строгой диете (ебёт своих одалисок раз в неделю). Недавно мы узнали, что Netty, отходя ко сну, имеет привычку крестить все предметы, окружающие ее постелю. Постараюсь достать (как памятник непорочной любви моей) сосуд, ею освященный..»
Это письмо дало повод А. Вульфу записать а "Дневнике", что Пушкин "возвратился из Арзрума точно таким, каким туда поехал, весьма циническим волокитою". А в письме к сестре своей Анне Николаевне, по прежнему влюбленной в поэта он сообщает: «Александр Сергеевич сообщает мне известия о тверских красавицах. Кажется, самое время не имеет власти над ним, он не переменяется: везде и всегда один и тот же. Возвращение наших барышень, вероятно, отвлекло его от Netty, которой он говорит нежности, или относя их к другой, или от нечего делать. В следующих твоих письмах я верно узнаю, как продолжится и чем окончится любопытный его заезд из Арзерума в Павловское. По происхождению его, азиатские вкусы не должны быть чужды; не привез ли он какого-нибудь молодого Чубукчи Пашу (податель трубки)? – Это было бы нужно для оправдания его слов. По письму Анны Петровны (Керн) он уже в Петербурге; она одного мнения с тобой в том, что цинизм его увеличивается».
