Молодых ввели в прохладную столовую. В камине жарко пылали березовые поленья. На столе кипел самовар. Вокруг молодых суетились сенные девушки Головиной.
— Шубы на лежанку! — командовала Прасковья Тимофеевна. — Девки, давайте сюда горячие валенки. Варюша, скидай свои заячьи полусапожки, и туфли долой. Девки, стащите сапоги с генерала… Ногу давай. Ну? В валенках бы и визиты делать. К огню не подходите. Садитесь к столу. Главное, ноги согреть, а руки что…
Согревая руки о горячий стакан с чаем, Суворов слушал веселое щебетанье женщин. Названая свекровь выспрашивала, как где принимали, кто и что подарил. Молодая перечисляла подарки, сделанные открыто.
— Репнины — цибик чаю.
Головина всплеснула руками.
— Долгорукие — кулек, наверное с венгерским из своего погреба.
— Та-ак! А тесть что?
— Ну, само собой: нашу прозоровскую родовую…
И молодая и названая свекровь обе расхохотались.
— А что же это за «прозоровская родовая»? — спросил молодой, отхлебывая с блюдца чай.
— Плеточка, сынок, жену учить, — нараспев ответила Прасковья Тимофеевна. — Да ты не хмурься: один символ. Уже сто лет, пожалуй, прозоровская родовая ничьей спины не обжигала… Да, выпустил Прозоровский нагаечку из рук, чует, что род угасает… Ну, а старуха Олсуфьева что?
— Куклу. Такая прелесть! Глаза закрывает, — похвасталась молодая.
— Мальчик?
— Нет, девочка.
— Надо бы мальчика. Ну, а Голицыны?
— Голицыны, — раздельно и торжественно произнесла Варвара Ивановна, — подарили нам кубок Венеры Флорентийской…
Прасковья Тимофеевна даже ахнула.
Чеканный серебряный кубок Венеры Флорентийской попал в Россию в начале XVI века. Его приписывали знаменитому мастеру Бенвенуто Челлини. Уже больше двух столетий кубок обращался среди московской знати, переходя «из дома в дом», из рода в род в качестве свадебного подарка. И если случалось, что кубок попадал в руки молодоженов из рода, до сей поры незнатного, это означало, что тем самым владельцы кубка включаются в круг знатнейших семейств Москвы.
— Цени это, Сашенька, — смахивая набежавшую слезу, говорила Прасковья Тимофеевна. — Да, и я вам приготовила подарок. Коли отогрелись, домой поезжайте подарки смотреть… Я сейчас…
Хозяйка проворно ушла. И Суворов и Варвара Ивановна, переглядываясь, улыбались друг другу. Они ждали последнего подарка с терпеливым любопытством.
Прошло минут десять. Из дверей показалась Головина с большой круглой золоченой клеткой. В ней бились, испуганно стрекоча, два маленьких красногрудых попугайчика с большими черными выпуклыми глазами.
— Неразлучники, — объяснила «птичница», — вечно вместе. Вы мне их не застудите, они холода не любят… Везите домой скорее, — заторопила гостей хозяйка. — А валенки не в счет, не надо переобуваться. Домой! Домой!
Молодые поспешно облачились. Варвара Ивановна жарко целовала Прасковью Тимофеевну. Та передавала поцелуи названому сыну, обнимая их сразу обоих: молодую правой, Суворова левой рукой. Клетку, обернутую темной тафтой, казачок вынес вслед молодым в карету.
Как на грех, форейтор куда-то отлучился. Суворов сунул клетку в руки молодой, скинул доху и плащ, выскочил из кареты, захлопнул дверцу, взлетел в форейторское седло и зычно крикнул:
— Пошел!
Шестерка рванула. Выносные гикнули. Кучер стегнул коней. Испуганные галки посыпались с берез — казалось, что внезапный вихрь сорвал с ветвей и развеял черную листву.
Дома первым делом внесли в тепло клетку с попугайчиками и налили им в пойку воды. Челядь перетаскала в зал подарки и разместила по столам.
Молодые остались одни, лицом друг к другу. Варвара Ивановна, блистая взглядом, говорила:
— Вот ведь какой! Говорили — озорник, а он был все смирный-смирный. Наконец сорвался — созоровал.
Лицо Суворова засветилось изнутри и сделалось прекрасным. Он освободил свои руки от рук молодой, преклонил колено и, не отрывая глаз от лица жены, сказал, повторяя слова знаменитого рыцаря из Ла-Манча:
— Прекрасная дама, я свершу тысячу сумасбродств, чтобы доказать вам мою любовь.
Варвара Ивановна не имела ни малейшего понятия о Дон-Кихоте, но она, величаво коснувшись плеча Суворова, ласково сказала:
— Встаньте, кавалер. Я недостойна, чтобы вы стояли передо мной на коленях.
О форейторе забыли. А он, не догнав кареты, прибежал в диком испуге домой — в слезах и взмокший. В людской поварне кучер, выездные казаки и выносные, товарищи форейтора-мальчишки, выпив вина, хлебали щи. Прямо с разбегу форейтор повалился в ноги Пелагее и завопил:
— Пелагеюшка! Матушка! Петровнушка! Смилуйся…
Пелагея пнула его ногой:
— Встань, срамник! Пойду доложу, спрошу, что с тобой делать.
Она вышла, постояла в темном переходе, затем вернулась и сказала:
— Боярыня приказала — дать ему вина. Садись обедай!
Форейтор вытер мокрое лицо шапкой и сказал, ухмыляясь:
— Премного благодарим.
Стряпка налила ему вина. Пелагея ворчала:
— Срам какой! Завтра вся Москва будет говорить: «Прозоровская-то какова! Сразу муженька обротала: посадила в одном мундире, в орденах да еще в валенках форейтором!»
— Поздравляю!
— Позвольте вас поздравить!
