Александр у края света полностью

Записано в Александрии У Края Света, что в Согдиане, в двадцать третьем году от основания города и на семьдесят третьем году жизни Эвксеном, сыном Эвтихида из демы Паллена.

Подумай об Александре, подумай обо мне. Мы оба шли от рождения к смерти, но разными путями; мой увел меня прочь с торной дороги глупости в маленькую деревеньку у самой границы мудрости.

В молодые годы я верил в демократию. Став немного старше, я поверил в олигархию — правление просвещенных; потом в монархию, власть царя-философа. Теперь я верю только в канализацию, общественную санитарию и чистую воду.

Да уж, я зашел куда дальше Александра.

— Отец мой любил повторять, — сказал я тебе как-то, — что величайшее несчастье, какое может выпасть на долю человека — это похороны его сына. Он, без сомнения, цитировал одного из тех заплесневелых трагиков, с которыми дедушка Эвпол некоторое время бился на кулачках, но подобные взгляды весьма распространены. Отец, человек исключительно удачливый, не смог проверить истинность этого утверждения на себе. Это обстоятельство для нас, семи его сыновей, имело катастрофические последствия.

Ты, мой юный друг, выглядел озадаченным.

— Прошу прощения, — сказал ты. — Не совсем понимаю тебя. Каким образом смерть кого-нибудь из вас могла оказаться благом?

Я уверен, Фризевт, ты помнишь тот разговор. Мы стояли в тени надвратной башни и наблюдали за возведением подмостей вокруг будущей цистерны для дождевой воды — первой из них — свидетельство тому, как давно это было. Припоминаю, в тот день даже в тени пекло, как в кузнице. Признаюсь, я пребывал в обычном для меня разговорчивом настроении. Как всегда в таких случаях, я говорил о себе. Большую часть моих излияний ты, вероятно, пропускал мимо ушей.

— В течение моей исключительно долгой жизни, — объяснил я, — я имел все возможности изучить судьбу — примерно как трехногий кот изучает привычки мышей — и уверен, что разобрался с принципами ее проявления. Для примера возьмем историю нескольких поколений моей семьи. Она прекрасно иллюстрирует мою теорию. Ты, если хочешь, можешь вести счет.

— Прошу прощения? — переспросил ты.

— Счет. Сочти случаи удачи и случаи неудачи и скажи мне, каких больше.

— Ладно, — сказал ты.

— Что ж, начнем. Итак, по порядку. Мой прадед (который умер задолго до моего рождения) был человеком самого ничтожного сорта, прожившим лишенную событий жизнь в Паллене, городе приятном, но не сравнимом со славными Афинами…

— Афины, — повторил ты. — В Греции, правильно?

— В Греции, — подтвердил я. — В те дни Афины обладали величайшим могуществом в Греции: единственный город в мире, управляемый демократически, родина величайших поэтов, художников, философов, ученых и прочих.

— Ах, да, — сказал ты. — Ты уже рассказывал.

В те дни, конечно, мы еще толком не знали друг другу.

— Так или иначе, — сказал я, — он пахал землю, голосовал в Собрании, когда мог выделить на это время, ходил на празднества, растил детей, распоряжался своей жизнью более или менее разумно и, надо полагать, отправился в могилу, недоумевая, когда же начнется самое интересное. Он был не слишком богат, не слишком беден, не слишком прославлен, не слишком ославлен, и хотя умер он на военной службе, где оказался на ранних стадиях Великой Пелопоннесской войны со Спартой, я не думаю, что это принесло ему пользу; полагаю, он скромно скончался от дизентерии, выпив дурной воды, а не пал картинно на поле битве под звон мечей. Он был, как ни посмотри, удачливым человеком, хотя удачливость его заключалась единственно в том, что на его долю не досталось никаких подарков фортуны — счастливых или несчастливых.

— Я опять потерял ход твоей мысли, — сказал ты.

— Да? Прошу прощения. Поймаешь по ходу рассказа, я полагаю. Итак, — продолжал я. — Мой дед Эвпол, с другой стороны, был куда большим баловнем судьбы. Он пережил чуму, стершую с лица земли большую часть населения Афин…

— Удача, — сказал ты, загибая палец на правой руке.

— В общем, да, — сказал я, — если не считать того, что болезнь изуродовала его на всю жизнь.

— Неудача, — сказал ты твердо, загибая палец на левой руке.