— Богородице Дево, радуйся, Благодатная Марие, Господь с Тобою, благословенна Ты в женах и благословен плод чрева Твоего, яко Спаса родила еси душ наших.
И тут же ещё одну:
— Достойно есть, яко воистинну блажити Тя, Богородицу, Присноблаженную и Пренепорочную и Матерь Бога нашего. Честнейшую Херувим и славнейшую без сравнения Серафим, без истления Бога Слова рождшую, сущую Богородицу Тя величаем.
Потом ещё читали молитвы. В какой-то момент обратила внимания, как Елена читала вместе с митрополитом молитвы и слёзы бежали по её щекам. Я поняла, что она искренне верила, верила в молитвы, которые произносила. А значит верила в бога, в богоматерь, в Святую Троицу.
Помолившись, мы вновь устроились в креслах.
— Александра, Елена. Я выделю четверых иноков. Обучите их новой азбуке.
— Как скажешь, владыко. — Закивали мы с Еленой.
— Чувствую мне мало времени осталось. Хочу уйти. Принять Схимну и посвятить оставшееся время молитвам.
— А кто же вместо тебя, владыко? — Спросила я его.
— Не переживай. На моё место найдётся кто. Я многое видел в своей жизни. Я стал свидетелем избавления от ярма Орды. Я стал свидетелем обретения великих даров. И наконец я стал свидетелем откровения божьего. А значит я выполнил всё, что мне было предназначено. Осталась только Великая Схимна и общение с Господом нашим. Симон посмотрел на нас с Еленой. Улыбнулся. — Идите, дщери мои. Благословляю вас и чрева ваши. Плоды, что носите под сердцем. Господь с вами и благословление его над вами. Вижу я это. Идите.
Мы простились со стариком. Вышли. Только в повозке, когда остались с Еленой одни, спросила её:
— Лен, ты зачем ляпнула про откровение?
— Не знаю, Сань. Будто что-то толкнуло меня. Сама даже не поняла, как сказала. А потом поздно уже было.
— Я смотрела на тебя, как ты молилась. Что с тобой произошло?
— Не знаю. Мне вдруг стало так легко. Словно я дома у родителей оказалась. И при этом я маленькая.
Я обняла её и прижала к себе. Она меня тоже. Так мы и приехали домой.
Через седмицу, то есть через неделю мы узнали, что Симон оставил свой сан, сложил свои полномочия, как митрополита и стал готовится к принятию Великой Схимны. То есть, решил уйти от всего мирского в пустошь. Я даже поплакала вечером. Привыкли мы с Еленой к старику. А до этого, меня вызвал к себе Великий Князь. Спустя два дня, после посещения нами с Еленой митрополита.
Когда я зашла к Государю в его светлицу, где он работал с документами, разбирая свитки и челобитные, он был погружён в работу. Подняв на меня взгляд, некоторое время молчал, разглядывая. То, что я беременная он уже знал. Увидела, как его взгляд скользнул по моему животу, хотя ещё ничего видно не было. Что-то в его глазах при этом промелькнуло. Но что, я так и не поняла.
— Проходи, Александра. Присаживайся. О чём с Симоном говорили?
— Об азбуке.
— Азбука? Как интересно. И об откровении божьем. Так ведь, Саша?
— И о нём. Ты же, Государь всё знаешь. — Конечно, я бы удивилась, если бы Василий не знал, о чём мы с митрополитом говорили. Слухачей хватает и стукачей тоже. Он смотрел на меня своими чёрными глазами. Я опять почувствовала странную дрожь, что пробежала у меня по спине. А потом почувствовала томление внизу живота. Господи, я что на него реагирую? Но я мужа люблю. Василий встал из-за стола, подошёл ко мне. Остановился у меня за спиной. Я подняла голову и чуть повернула её, смотрела на московского правителя с низу вверх.
— Какая же ты всё-таки… — Он замолчал, продолжая рассматривать меня.
— Ты хочешь сказать многогранная? — Помогла я ему и улыбнулась. Он замер, словно смакуя слово многогранная. Потом увидела улыбку на его губах.
— Как ты точно сказала, Саша. Многогранная. И во истину многогранная. Сколько у тебя граней, как на красивом камне или на стилете.
— На стилете три грани, Государь.
— Знаю. Зато каких!!! Смертоносных.
— Для кого смертоносных, но не для тебя. — Пошла игра на грани фола, подумала я и мысленно усмехнулась. Мы опять с ним стали играть в какую-то непонятную игру. Вернее, он знал в какую. И я знала, вернее догадывалась, но не хотела признаваться в этом. Он стоял, смотрел и улыбался.
— Это хорошо, Сашенька, что для меня не смертоносных. Почему-то верю тебе… Или хочу верить. Никому не верю, а тебе хочу верить. — Он посмотрел в окно. А я смотрела на него. Василий был без кафтана. Кафтан лежал на лавке. Сам он был в шёлковой рубахе. На нём был широкий пояс с кинжалом в ножнах. Штаны и высокие сапоги. Он отошёл от меня. Бросил взгляд на стол, поморщился. Я видела, что он уставший. Сама встала. Подошла к нему. Коснулась его плеча.
— Государь, ты устал, я же вижу. Тебе отдохнуть бы.
