Я ломко встал на ноги. Мне показалось вдруг невероятно важным найти его во что бы то ни стало и выяснить все и сразу. «Он что-то такое говорил, – сказала Клеа, – насчет зайти к Помбалю и принять ванну. Я думаю, если ты поспешишь, там его и застанешь».
Китс! Думал я про себя, летя по улице к Помбалевой и собственной моей квартире; и у него ведь тоже своя, оказывается, роль в этом театре теней, в картинах из жизни художника. И так всегда: Китсу, который станет ползать и оставлять повсюду свои склизкие следы – на этой безнадежно запутавшейся жизни, откуда художник с такой болью добывает странные, одинокие алмазы своих озарений. После всех этих писем мне сильней, чем когда бы то ни было, казалось необходимым, чтобы люди, подобные Китсу, по возможности держались подальше и не вмешивались в материи, не имеющие никакого отношения к обычной сфере их интересов. Газетный писака, напавший вдруг на романтическую историю (а самоубийство, само собой разумеется, есть наиромантичнейший из всех возможных поступков художника), он, голову даю на отсечение, тут же почувствовал в ней то самое, что в былые дни называлось на его языке «Бац – и в дамки. Сюжетец на мильон». Я-то думал, что знаю моего Китса, но, конечно же, в который раз совершенно забыл принять в расчет потайную стратегию Времени, ибо Китс переменился, как и все мы, и моя с ним встреча оказалась такой же неожиданной, как и все остальное в этом городе, видавшем, впрочем, виды.
Ключ, как назло, куда-то запропастился, и мне пришлось звонить Хамиду, чтобы тот открыл мне дверь. Да, подтвердил Хамид, мистер Китс здесь, он в ванной. Я прошел по коридору и постучал в дверь, из-за которой доносились шум бегущей из-под душа воды и развеселый свист. «Боже ж ты мой, Дарли, вот это да! – проорал он в ответ на мой нервический вопрос. – Заходи, я пока вытрусь. Я уже слышал, что ты вернулся».
Под душем стоял греческий бог! Я был настолько удивлен этой чудесной метаморфозой, что присел на краешек унитаза и принялся изучать это… явление. Китс дочерна загорел, а волосы выгорели совершенно. Он сильно похудел и был в потрясающей физической форме. На фоне коричневой кожи и пепельно-белых волос глаза, его живые голубые глаза, казалось, сияли светом. Он и близко не был похож на того человека, которого я помнил! «Я улизнул оттуда на денек-другой, – сказал он, тон тоже был незнакомый, быстрый, доверительный. – Выпестовал, понимаешь, на локте одну из дурацких этих пустынных язв, взял бумажку и – вот он я. Я понятия не имею, отчего они бывают, и никто не знает; может от всей этой консервированной лабуды, которую мы там, в пустыне, употребляем внутрь! Но – два дня в Алексе, инъекция и –
«Выглядишь великолепно».
«Выгляжу, выгляжу. – Он от души ляснул себя под заднице. – Но, твою-то мать, как хорошо попасть обратно в Алекс. Контраст, он мозги прочищает. Эти чертовы танки так нагреваются на солнце: чувствуешь себя, что твой снеток на сковородке. Слушай, будь другом, подай мне стакан». На полу стоял большой стакан, виски с содовой и большой кубик льда. Он качнул стакан и поднес его к уху, как ребенок. «Ах, как звякает эта ледышка – восторгу через край. – Музыка души, позванивает лед». Он поднял стакан, сморщил нос и выпил за мое здоровье. «Ты тоже неплохо сохранился, – и глаз его блеснул незнакомой стервозною искрой. – Теперь что-нибудь надеть, а потом… дружище ты мой, я богат. Я закачу тебе обед в “Пти Куан” по первому разряду. И никаких “но”, от меня не уйдешь. Я именно тебя хотел здесь видеть и с тобой поговорить. У меня новости».
Он в буквальном смысле слова ускакал в спальню одеваться, я пошел следом и присел на помбалеву кровать, чтобы составить ему компанию. Хорошее настроение – вещь заразная. Усидеть на месте он не мог чисто физически. Внутри его бурлили тысячи идей, и хотелось все выплеснуть, и разом. Он слетел на улицу вниз по лестнице, как школьник, покрыв последний лестничный пролет одним прыжком. Я думал, он пустится в пляс посреди Рю Фуад. «Нет, серьезно, – он вывернул мне локоть так, что хрустнуло плечо, – серьезно: жизнь – восхитительная штука – и, словно для того, чтобы подтвердить серьезность сказанного, рассыпался звенящим смехом – …когда я вспоминаю, как мы тут трудили себе головы и жопы». Судя по всему, в его новой эйфорической концепции бытия мне тоже было отведено место. «Как медленно до нас доходит, нет, просто стыдно вспомнить!»
В «Пти Куан» мы заняли столик в углу после дружеской перепалки с каким-то лейтенантом-моряком, и тут же Китс ухватил за рукав самого Менотти и велел принести шампанского немедля. Где, черт побери, он обзавелся этой новой, сквозь смех авторитарной манерой, которая мигом вызывала в окружающих уважение и уступчивость, никого при этом не задевая?
