Уже ушли певцы – исполнители священных текстов, и в самом центре сцены вдруг – откуда ни возьмись – очутились шестеро дервишей Мевлеви и тихо разошлись, чуть покачиваясь на ходу, пока не встали все широким полукругом. Роскошные белые халаты, длинные, чуть не до самой земли; зеленые туфли – и высокие коричневые чалмы на головах, как некие огромные
«Бог ты мой, – хохотнул над ухом Бальтазар, – и ведь он мне сразу показался знакомым. Это Магзуб, собственной персоной. Вон тот, самый дальний. Когда-то был для этих мест бичом божьим, он сумасшедший наполовину. Было еще и такое подозрение, что именно он украл девочку и продал ее в бордель. Полюбуйся-ка на него».
Я увидел лицо бесконечно усталое и спокойное, глаза закрыты, уголки губ чуть приподняты подобьем улыбки; он как раз остановился ненадолго, высокий, худой, подхватил играючи, не напоказ пучок сухих терний и, зажегши их от ближайшей жаровни, мигом сунул вспыхнувший колючий факел себе за пазуху, прямо к телу; и закружился опять, как дерево, объятое пламенем. Потом, когда все они наконец остановились, нетвердо стоя на ногах, пьяно покачиваясь, он снова выхватил его и ударил им, все так же играючи, в шутку, соседа-дервиша в лицо.
Но сошелся еще один круг, еще, и вот уже весь дворик заметался, закружился в танце, поймав – один на всех – ритм. Из раки лился монотонный молитвенный речитатив, размеченный высокими резкими выкриками впавших в священный экстаз.
«Н-да, Скоби, судя по всему, сегодня спать будет некогда, – сказал без всякого почтения к святому Бальтазар. – Считать ему на мусульманских небесах обрезанных в день сей во славу Аллаха – до самого утра».
Издалека, из гавани, пришел протяжный крик сирены, вернув меня в чувство. Ну, вот уже и пора. «Я провожу тебя», – сказал Бальтазар, и мы взялись вдвоем проталкиваться сквозь толпу по направлению к Корниш.
На Корниш мы наняли гхарри и долго ехали молча по длинной, лениво изогнутой набережной, слушая, как за спиной постепенно стихают музыка и барабанный бой. Сияла полная луна, над тихим морем, чуть подернутым легкой рябью, дул полуночный бриз. Сонно кивали пальмы. По узким, спутанным в клубок здешним улочкам мы выехали к торговому порту, где у причалов покачивались призрачные силуэты кораблей. И полдюжины огней перемигивались на воде. От пирса отвалил океанский лайнер и тихо выскользнул на рейд – долгий, сияющий во тьме полумесяц света.
Небольшое суденышко, на коем я и должен был идти на остров, все еще стояло под погрузкой – багаж, провиант.
«Ну, Бальтазар, – сказал я. – Держись от всяких бед подальше».
«Мы еще увидимся с тобой, – сказал он тихо. – От меня так просто не уйдешь. Вечный Жид, так сказать. Я буду держать тебя в курсе – насчет Клеа. Я бы сказал тебе: “Возвращайся к нам, и поскорей”, – не будь у меня такого странного чувства, что возвращаться ты как раз и не собираешься. Убей меня бог, если я знаю почему. Но вот в том, что мы с тобой еще встретимся, я уверен».
«И я тоже».
Мы обнялись крепко, дружески, потом он резко оттолкнул меня, вскочил обратно в гхарри и велел трогать.
«Помяни мое слово», – это когда лошадь уже цокотнула копытом, послушная указке кнута.
Я стоял и слушал стук копыт, покуда ночь не проглотила и лошадь, и повозку, и звук. И тогда я пошел носить вещи.
«Дорогая моя Клеа!
