В письме к Т. С. Элиоту, отправленном 5 мая 1945 года из Александрии, Даррелл излагает четкий план большого прозаического произведения, цели и смысла своей творческой жизни. Схема проста и повторяет общую структуру греческой драмы. Уже успевшая увидеть свет «Черная книга» – «агон». Пометка гласит: «хаос, разделение». Следующее произведение – «Книга мертвых» (именно таким было первоначальное название «Квартета») – «пафос», с пометкой «соединение». Завершающая часть – «Книга времени» – «анагнорисис», узнавание (у Даррелла – узнавание себя, своего пути), с пояснением – «принятие и смерть». «Восстание Афродиты» здесь на месте. (К семи романам Даррелл далее добавил еще пять, «Квинтет», но об этом чуть позже.)
Вполне логично было бы не совсем доверять этой промелькнувшей в письме пусть даже к литературному мэтру и наставнику общей схеме. Но говорить о логике построения «Александрийского квартета», центрального, на мой взгляд, произведения Даррелла (в том числе и внутри обозначенной выше «большой книги»), я начал с упоминания о ней именно потому, что некая изначальная заданность, структурность, каркас как оборотная сторона барочной и романтической свободы письма в высшей степени характерны для всех «серьезных» вещей Даррелла, и разбираться в арабесках «Квартета» лучше всего именно исходя из понимания общих принципов внутреннего движения текста.
Если в «Черной книге» каркас только намечается, прячась за слишком явную хаотичность этого романа, то структурность «Квартета» заявлена чуть ли не с самого начала – в наделавшем столько шума авторском предисловии к «Бальтазару». Помните? «Современная литература не предлагает нам Единства, так что я обратился к науке и пытаюсь завершить четырехпалубный роман, основав его форму на принципе относительности. <…> Итак, первые три части должны быть развернуты пространственно и не связаны формой сериала. Они соединены друг с другом внахлест, переплетены в чисто пространственном отношении. Время остановлено. Только четвертая часть, знаменующая собой время, и станет истинным “продолжением”. Субъектно-объектные отношения столь важны в теории относительности, что я попытался провести роман как через субъективный, так и через объективный модусы. Третья часть, “Маунтолив”, – это откровенно натуралистический роман, в котором рассказчик “Жюстин” и “Бальтазара” становится объектом, т. е. персонажем. <…> Эти соображения звучат, быть может, нескромно или даже помпезно. Но, пожалуй, стоит поэкспериментировать, чтобы посмотреть – не сможем ли мы открыть какую-нибудь морфологическую форму, которую можно бы было приблизительно назвать “классической” – для нашего времени».
Заявление, для Даррелла чрезвычайно характерное. Расценивать его как чистой воды издевательство над читателем («морфологическая форма») никак нельзя, ибо и в самом деле четыре романа «Квартета» с готовностью встраиваются в предложенную «естественно-научную» схему. Но доверять этой «бумажной конструкции», как сам автор окрестил ее в одном из интервью, – значит заранее отказаться ото всяких попыток приблизиться к пониманию истинного смысла тетралогии. От авторов конструктивистской прозы двадцатых годов (а через их голову – напрямую от романтиков) Даррелл унаследовал ироническое отношение к любой рациональной схеме, к любой изначальной заданности. Структура, рациональный каркас в конструктивистском романе – как у Альфреда Деблина или у Джона Дос Пассоса – были необходимы, иначе до предела насыщенный энергией разнородный и разнокалиберный материал просто рассыплется на самостоятельные внутри-себя-завершенные фрагменты. Более того, она постоянно демонстрируется, навязывается читателю, но именно эту структуру читатель и должен ломать, ибо она – лишь посылка для полемики, полем которой служит весь текст. Конструктивизм дал обильные всходы в 20-е годы, когда за общей тягой к машинности, массовости и статистичности простительно было не разглядеть изначально присущей ему ироничности, прямо восходящей к романтической ломке всех и всяческих схем (которыми, однако, романтики тоже оперировали при необходимости весьма умело, но именно – оперировали). Конструктивизм «постмодернистской» эпохи стал куда более ироничным и куда менее схематичным.
