Сам островок предварительно нагружен множеством коннотативных смыслов. Во-первых, он не значится ни на одной морской карте, вплоть до адмиралтейских (место действия исключается из общепринятого пространства). На скале высечена буква N – остров остался владением, доменом Наруза, Дарли и Клеа пришли сюда сами. Клеа высказывает предположение, что этот островок мог быть последним пристанищем «оставленного» Александрией Антония (тут же возникают аллюзии на Кавафиса, привнося еще один пласт смысловых сочетаний). Всплывает имя Тимона Афинского. Святая Елена даже мельком не упомянута, но – остров, буква N и полководец, император, потерпевший поражений, – чего же больше? Вдобавок ко всему прочему, остров у Даррелла – символ замкнутости на собственном «я» посреди мифоэпической стихии моря. Антоний – образ архетипический и может быть отнесен к любому александрийцу. Александрия – представительный символ мира. Таким образом, все случившееся выводится на уровень глобальных символических обобщений, а задачами участников творческого процесса (автора, «кодирующего» текст, и читателя, «расшифровывающего» его по ходу чтения) – становятся, соответственно, для первого – указать направление общих поисков смысла и намеков на «силовые точки», а для второго – увидеть и то, и другое и «вчувствоваться» в увиденное, воспринять его, не переводя на язык понятий, топосов, что вполне отвечает даррелловским представления о природе и задачах искусства.
Существенно важен и подводный пейзаж возле острова, которому суждено служить для мистерии – фоном. Дарли, впервые исследующий это царство древних мифологических пластов сознания (к коему Наруз явно тяготел и при жизни), поражается его сходству с храмом какого-то синкретического языческого божества. Древние боги и духи, покрытые космами водорослей и населяющие капище, – это обитатели подводной части острова, подводной части личности, скрытые от дневного света, но сохранившие древнюю силу на своей территории. Непременная деталь романтического подводного пейзажа – затонувший корабль – также помещается на дальнем плане (тяга к открытиям заставляет Дарли сперва увидеть в этим обломках античное судно: количество «отсылок» все нарастает). Правда, романтическая экзотичность этой детали слегка снижена бытовыми подробностями, но древнейшего в мировой литературе, еще от Алкея идущего символа корабля, причем корабля разбитого, это не отменяет: под водой не место ни одиноким белеющим парусом романтической личности, ни дружным взмахам весел традиционной «гражданской» трактовки образа. А кроме того, невдалеке от корабля с комфортом расположились семеро мертвых греческих моряков, закутанных в парусину, и с грузом, привязанным к ногам, – финикийский моряк Элиота (пузырьки воздуха россыпью жемчужин покрывают эти «мумии»[492], каждый из этой великолепной семерки следит за Дарли и Клеа Аргусовой сотней глаз), он же Повешенный из Таро, умноженный, усемеренный (перевернутый Повешенный, повторяющий фигуру Абсолюта (№ 22), указывает дорогу к Богу). Эта семерка постепенно перемещается все ближе к обломкам корабля. Подводный мир мифологического сознания, мир раскрепощенных архетипов, мир, где чистые смыслы, отливавшиеся когда-то в фигуры богов и образы стихий, вновь становятся единой плотью и обретают способность, не говоря, указывать – позой знаком или просто присутствием.
