В октябре 1888 года императорский поезд Александра Третьего не потерпел крушения на станции Борки. Двадцать лет спустя Российская Империя оправляется от тяжких последствий Русско-Японской войны, закончившейся ничьёй, но воспринятой в России как поражение. Двенадцатилетний Федор Солонов, сын полковника Солонова, недавно вернувшегося из Маньчжурии, поступает в Александровский кадетский корпус, что в Гатчине. В стране разгорается эсеровский террор, надвигается революция; но под Корпусом залегают таинственные подземные ходы, там творятся какие-то странные дела, и Федор с друзьями (а также совсем не-друзьями) берётся выяснить, что тут происходит, не прячут ли бомбисты свои адские машины?.. Исход окажется поистине неожиданным:)
Шелъ я по улиц незнакомой
И вдругъ услышалъ вороній грай,
И звоны лютни, и дальніе громы,
Передо мною летлъ трамвай.
Какъ я вскочилъ на его подножку,
Было загадкою для меня,
Въ воздух огненную дорожку
Онъ оставлялъ и при свт дня.
Мчался онъ бурей темной, крылатой,
Онъ заблудился въ бездн временъ…
Остановите, вагоновожатый,
Остановите сейчасъ вагонъ.
Поздно. Ужъ мы обогнули стну,
Мы проскочили сквозь рощу пальмъ,
Черезъ Неву, черезъ Нилъ и Сену
Мы прогремли по тремъ мостамъ.
И, промелькнувъ у оконной рамы,
Бросилъ намъ вслдъ пытливый взглядъ
Нищій старикъ, — конечно тотъ самый,
Что умеръ въ Бейрут годъ назадъ.
Гд я? Такъ томно и такъ тревожно
Сердце мое стучитъ въ отвтъ:
Видишь вокзалъ, на которомъ можно
Въ Индію Духа купить билетъ?
Понялъ теперь я: наша свобода
Только оттуда бьющій свтъ,
Люди и тни стоятъ у входа
Въ зоологическій садъ планетъ.
И сразу втеръ знакомый и сладкій,
И за мостомъ летитъ на меня
Всадника длань въ желзной перчатк
И два копыта его коня.
«Заблудившiйся трамвай»
Николай Гумилевъ
Вокзал Гатчино Варшавской железной дороги
Протяжный, с надрывом, паровозный гудок. «У-у-уезжайу-у-у!..» И пых, пых, пых — клубы дыма. И тёмно-зелёные пыльные вагоны, и низкая платформа славного града Елисаветинска, что в не менее славной Таврической губернии.
Палит солнце, жарит так, как будто дало слово прокалить всё внизу, точно в печке, где обжигают кирпич. Вдоль вагонов, несмотря на старания обливающихся п'oтом городовых, гомонит настоящий рынок:
— Гарбузов! Кому гарбузов! Гарбузов сладких!..
— Кавуны, кавуны красные, со хрустом! Язык проглотишь!
— Насіння розжарені!.. Семечки калёные!..
— Пироги подовые, пироги подовые!..
Возле синего вагона (что означало — вагона первого класса) толпилась «чистая» публика, дамы в шляпках, господа в добротных костюмах, хоть и изнывавшие от жары. Были тут и офицеры в повседневно-оливковом, перетянутые ремнями; занесены уже носильщиками внутрь кожаные кофры, устроен багаж, и текут последние самые томительные минуты перед третьим, последним звонком.
Бывший ученик 3-ей Елисаветинской военной гимназии Фёдор Солонов, одиннадцати лет от роду, был совершенно счастлив.
Счастливее, чем в первый день каникул. Счастливее, чем получив «отлично» по математике у занудливого придиры Пшендишевского, обожавшего лепить колы. Счастливее, чем став первым в гимназическом стрелковом смотру.
Семейство Фёдора Солонова — он сам, старшие сёстры Вера с Надеждой, мама, нянюшка Марья Фоминична и, конечно же, папа.
Генерального штаба полковник Алексей Евлампиевич Солонов следовал к новому месту службы в тихом городке Гатчино, что под самым Санкт-Петербургом.
В городок Гатчино, где имел резиденцию свою сам государь-император, «всея Великія и Малыя и Блыя Россіи самодержецъ», Александр Третий Александрович, многая Ему лета.
Всё! Не будет больше никакой гимназии, «военной» только по названию да по тому, что учеников там держали в казарме, домой отпуская только на воскресенье, да и то далеко не всякую неделю. Не будет этого громадного «спального зала», заставленного кроватями в шесть рядов. Не будет стен унылого серо-зелёного окраса на высоту человеческого роста, скверно белёных выше, до самого потолка. Не будет тщательно и глубоко вырезанной на стенах похабщины. И дядек не будет, унылых и злых, вымещающих зло на гимназистах. Ничего этого больше не будет, а вместо этого…
О том, что будет вместо, Федя Солонов пока что не думал.
Мама, конечно же, переживала: всё ли уложено, ничего ли не забыто? Сестры закатывали глаза — но так, чтобы не видели взрослые.
— M`ere, il n'y a aucune raison de s'inqui'eter, — снисходительно говорила старшая — Вера — по-французски, поправляя и без того идеально сидящую шляпку. — Мам'a, нет никаких причин волноваться. Мы ничего не забыли; я сама всё напоследок осмотрела. И пап'a тоже всё осмотрел.
— Maman, tout ira bien[1], — вторила средняя, Надя.
— Ах, Боже мой, Боже мой, — только и повторяла мама, прикладывая платочек ко лбу. — Марьюшка, Фоминична, милая, а положили ли мы…
Няня — она же по совместительству и кухарка — Марья Фоминична, крепкая и загорелая, несмотря на годы, улыбалась, морщиня весёлые глаза.
— Положили, барыня Анна Степановна. Всё положили, и несессер ваш, и бумаги барышень с Феденькой, и письмо домоуправителю. Барин Алексей Евлампьевич самолично проверили, а потом и я ещё раз. Не волнуйтесь, барыня, вы так, право-слово, я вашей матушке-покойнице ещё обещала за вами приглядеть, когда ещё вас самих Аннушкой кликала!
— Ах, ах, Марьюшка моя милая, что б я без тебя делала, — ударялась чуть не в слёзы мама, обнимая старую няню.
Сестры дружно закатывали глаза. Марья Фоминична глядела на них с укоризной, и Федя её понимал — что это они вздумали, над мамой смеяться, когда она не видит?..
