В Москве правит грозный Иван IV. Зимним днём Алёнке не посчастливилось встретиться на одной дороге с черными царскими опричниками. Они жестокие, насмешливые и не прочь поразвлечься с красавицей. Но есть среди них тот, кому не хочется развлекаться. Ему хочется спрятать Алёнку, схватить на руки и унести. Хватит ли ему одному сил, чтобы противостоять банде разбойников, зиме, холоду, отцу и любовному банному жару?..
По холодному зимнему небу, высокому и безоблачному, разносился рождественский колокольный звон. Казалось, по такому небу звон долетал из самой свято престольной Москвы, такой он был чистый, тонкий и не оглушающий. Как будто осевший сверканием на белоснежных сугробах.
– Слышишь, Алёнка, как благодать разливается? – негромко проговорил сгорбленный старик. Он едва мог переставлять ноги в тяжелых меховых чунях по снегу, и остановился отдохнуть у высокого сугроба. – Ишь ты, как звонят… Вот бы в такую благодать тихо помереть, – как всегда про себя проговорил он.
Алёнка грустно посмотрела на дедушку. В последнее время он всё чаще говорил, что скоро умрёт, и каждый день жить ему всё тяжелее. И не умирает он только потому, чтобы успеть Алёнку выдать замуж, а не оставлять её в этом мире совсем одну с бабкой, которая её после смерти сына – Алёниного отца – не любит. Хоть это и была случайность: пол Москвы тогда сгорело в страшном пожаре, огонь утробно выл и полыхал в двух шагах, пока отец искал спрятавшуюся в сундук, пятилетнюю Алёнку. Дочку нашел, а жизнь потерял. Ни он, ни матушка, ни нажитое ими купецкое добро не пережили тот пожар. Пришлось деду и бабке с Алёнкой оставить столицу и сводить концы с концами в старом доме. С тех пор бабушка считала, что Алёнка только беды и горе всем приносит, бронила её и не могла дождаться, когда можно будет сплавить сироту с глаз долой. Дедушка же не позволял Алёну обижать, всегда любил и защищал. Но, кажется, с каждым днём ему это давалось всё труднее.
Сейчас, задрав голову к небу, Алёна вслушивалась в причудливые переливы, надеясь, что дедушке подарят еще много лет. Но колокольный звон и надежда постоянно перебивались каким-то глухим, тревожным уханьем. Не то сердце в груди зашлось от мороза?.. Она приложила тонкую ладонь к душегрейке – сердце гулко и сильно стучало, отзываясь в ушах. И так это было громко, что даже старик, который вот уже сколько времени недослышал, встрепенулся.
– Не конники ль скачут, Алёна? – тревожно спросил он и медленно завертел неповоротливой головой из стороны в сторону.
Алёна вздрогнула и тоже резво заозиралась. Глухое уханье всё меньше походило на удары сердца, и всё больше – на топот копыт. Он как молоток гвоздями прибивал к земле колокольный звон и радость. Совсем скоро на дальнем конце улицы показались всадники. Они неслись по улице, дыбя снег. От тяжелых лошадиных боков и морд в стороны валил пар. Алёнка как заворожённая смотрела на них, пока дедушка снова беспокойно у неё что-то не спросил. Она тут же очнулась, схватила старика за руку и потянула в сторону.
– Уйти надо, дедушка, не то затопчут нас. А чёрные какие, как углём измазанные! Да давайте же, дедуня, поворачивайтесь, вон они уже!..
Но отойти было некуда. Всю дорогу по маковку забора занесло, а сил пробираться по сугробам у старика не было. Он повернулся в одну сторону, потом в другую, шагнул вперёд. Конский топот грохотал совсем рядом, всадники заулюлюкали. Алёна попыталась потянуть неповоротливого дедушку в сторону, но тут на них налетели всадники, как чёрный осиный рой. Огромный храпящий чёрный конь ударил старика грудью. Он пролетел несколько шагов и неловко рухнул прямо под взвившиеся передние копыта.
– А ну шевели задом, старик! – крикнул сверху всадник, пытаясь удержать танцующего на месте коня. – Расшиперился тут, иль дорогу на тот свет отыскать не можешь? – он замахнулся нагайкой и рассёк ею воздух, не сумев дотянуться до распластанного старика.
– Дедушка! – взвизгнула Алёна, бросившись прямо под испуганную лошадь и хлёсткий удар.
Остальные всадники с криками и руганью разбивались друг о друга, как льдины в ледоход. Чей-то конь разрезал грудью огромный сугроб, обдав всех снегом, третий перемахнул через занесённый невысокий забор. Алёна рухнула грудью на тело деда и зажмурилась от страха. Конь под твёрдой рукой ездока потанцевал на задних ногах и обрушился передними в сторону. От седла оторвалась чёрная собачья голова, стукнулась о снег и покатилась под уклон..
– Ах ты сучка бесовская! – рявкнул всадник и стеганул Алёну по спине. – Под коня бросается, чтоб я рёбра все себе переломал. Да я тебя сейчас!..
Но Алёна ничего не слышала, мир вокруг неё гудел и плавился, как снег под горячей, дымящейся кровью. Она заливала голову деда и всё вокруг. Алёна хватала еще чистый снег, пыталась отереть им щеки и глаза дедушки, трясла за полушубок и задыхалась от рыданий:
– Дедушка! Что ж они, безбожники, наделали! Дедушка!
– Обо мне не тревожься. Видать, услышал Он мои молитвы, и дал срок в чистый праздник помереть. А ты – беги отсюда, Алёнка, – прохрипел дедушка. Не открывая глаз, он осенил внучку крестом, и умер.
Алёнка закричала, прижавшись к нему всем телом, ни ноги, ни руки её не слушались, никуда она бежать не могла и не хотела. Но кто-то сверху схватил её за воротник и поднял на ноги. Шапка слетела с головы и на спину рухнула тяжелая светло-рыжая, как пролитое на солнце масло, коса.
