Грозы в наших широтах происходят в основном летом. Это известно всем, даже клиническим двоечникам, в жизни не заглядывавшим в учебник какого-то там природоведения. В основном – но не исключительно. Одному из авторов этих строк довелось наблюдать великолепную грозу, возымевшую место… шестнадцатого декабря. Дело было в школьные годы, и так совпало, что как раз шёл урок физики. Учитель, мудрый человек, даже устроил небольшой перерыв, чтобы мы могли подойти к окнам и наблюдать редкое явление природы…
Так что конец сентября способен осчастливить питерцев грозой даже с большей вероятностью, чем декабрь. Вот он и осчастливил.
Здоровенная туча подвалила с востока… Коренные ленинградцы не позволят соврать: все необычные погоды в нашем городе являются из восточного сектора. Ведь господствующие ветра в Питере – юго-западные, порождаемые Гольфстримом и Атлантическим океаном; всё, что они приносят с собой, полностью соответствует каждодневному порядку вещей. Ветры восточных направлений задувают существенно реже. Но если уж задувают, то всякий раз начинается светопреставление.
Например, чудовищный снежный шквал в конце мая, когда на тополях уже вылезли листья размером с ладонь. Один из авторов очень хорошо его помнит, ибо как раз в тот момент бегал трусцой, был застигнут в километре от дома и, соответственно, вымок до нитки. Неплох был и июльский град размером с фасолину, от которого даже очень крепкой авторской «Ниве» пришлось срочно укрываться под ёлками.
А в год, о котором мы рассказываем, разразилась всего лишь гроза в сентябре…
Повторимся, но скажем: здания, составлявшие пресловутую «Семёрку», первоначально строились как гостинично-туристический комплекс. Причём в эпоху, когда жилые дома старались развернуть фасадами к солнцу. Поэтому большой лечебный корпус так называемого «Института проблем мозга» смотрел окнами палат на юго-восток. Как раз туда, откуда навалилась ночная гроза. Стёкла потрескивали и трепетали под напором шквального ветра, неизбежные при нашем строительстве щели сочились пронзительными сквозняками. Обитатели палат, по самой природе своих болезней очень чувствительные к необычным явлениям стихий, поголовно мучились кошмарами и бессонницей… Было четыре двадцать восемь утра, и чернота снаружи царила кромешная – если не считать всполохов молний. Раз от разу молнии били всё ближе, и от громовых ударов, раздиравших прямо над крышей ткань мироздания, весь корпус ощутимо подрагивал.
Эдика разбудила не гроза, а собственные ощущения. Он долго пытался найти комфортное положение и досмотреть прерванный сон, но так и не получилось. Естество требовало встать. Вставать не хотелось отчаянно. В голове переливалась из виска в висок противная боль, во рту был сушняк, приправленный вкусом меди.
«За что, папахен…» Сделав героическое усилие, Эдик всё же выбрался из-под казённого, пропитанного запахами больницы одеяла и, кое-как доковыляв до персонального санузла, справил нужду. Стало легче. Он вспомнил про заветный фолиант с Павкой Корчагиным и стал нашаривать выключатель.
Вспыхнувший свет больно резанул глаза, но Эдик взял пример с героя произведения и мужественно стерпел. Было ради чего. Облачившись в халат, он принялся нетерпеливо потрошить любимую книгу. Вот полетел на пол кустарный переплёт… Видел бы папахен и прочие, умилявшиеся Эдиковым желанием «почитать»!.. За переплетом таилась «дурмашина»182 с густым антрацитово-чёрным содержимым. Даже по виду – уматно-убойным в корягу. А как же! Если ширево183 варил сам легендарный Кирпатый с Правобережного рынка!.. Средство атомное, главное – не переборщить, чтобы хватило надолго… чтобы тащиться с толком, с чувством, с расстановкой…
Эдик потрепал Корчагина по будёновке, привычно нашел «дорогу»184 и вмазался по чуть-чуть – чтобы слегка развернулась душа. По телу сразу побежал живой огонь, настроение улучшилось до великолепного, самочувствие поправилось совершенно, ай да Кирпатый, ай да сукин сын! Захотелось громко заявить о себе, шумно выпендриться, пообщаться с народом. Особенно с бабами.
«Где у них тут, интересно, женское отделение?» Эдик отхлебнул томатного сока, сунул в рот пригоршню фисташек из оставленного папахеном запаса, оседлал череп наушниками плеера и – как ему казалось – пружинисто-мужественно вышагнул, а в действительности вывалился в коридор. Любимая рок-команда играла, казалось, прямо у него в мозжечке.
А за окном нескончаемо полыхали лиловые молнии, вонзавшиеся где-то совсем рядом в одну и ту же, чем-то для них намазанную точку. Хлестали по окнам водяные струи, дробила небо кувалда грома, неотличимая от громыханий из плеера… Прямо у Эдика на глазах красный огнетушитель на стене коридора начал превращаться в копилку. В зелёную фарфоровую свинью с прорезью на спине и большими оранжевыми глазами.
– Дай мильён, – потребовала наглая хавронья. Причём сказала не ртом, а прорезью для опускания денег. – Эй, ты, глиста в корсете! Давай, грю, мильён!
Эдик не дрогнул. Ему было не впервой.
– Хрен тебе поросячий, – ответил он с достоинством. – Изыди, парнокопытная. Заткни пасть.
