В пиковом положении может оказаться не только охотник. Зима в тайге частенько заарканивает геологов, пожарников, лесоустроителей… В ее ловушку может нежданно-негаданно угодить даже мой земляк Виктор Гончаров. Он за живыми камнями и говорящими корягами готов идти на край света. Ему только скажи: «Михалыч, я вот был у „черта на куличках“ и знаешь какой камень видел!..» После таких слов — пиши пропало. Он забудет все дела неотложные, расстелит на полу мастерской истертую карту и будет умолять до тех пор, пока ты ему не покажешь те «чертовы кулички», где ждет его живой камень.
— Закусывай — и айда! — напомнила Аленка. — Какого дьявола брови хмуришь?
Нет, Аленка! Не будет по-твоему, дорогая! Святой закон тайги разбередил мою душу, и я не хочу быть распоследним подлецом. Этот сухарь и кусочек тайменя в трудную минуту пригодятся другому. Пусть тот человек никогда не узнает моего имени. Неважно, кому он скажет спасибо, Главное другое: он еще больше полюбит жизнь и хороших людей на земле. А я, Аленка, сбегаю вон на ту прогалину, нарежу пучок, сдеру с них крепкую рубашку и за милую душу утолю голод. Ты же сама рассказывала, как вам однажды трое суток пришлось нажимать на свежие дудки — и ничего! А я разве из другого теста?
Сухарь и кусочек тайменя я отодвинул на край грубосколоченного стола и, стараясь придать голосу бодрости, предложил Аленке:
— Пойдем нарежем пучок.
Она крепко пожала мне руку и не то с укором, не то с болью за других проговорила:
— Закон в тайге родился давным-давно. Люди тогда о коммунизме никакого представления не имели. Лекций им о дружбе, равенстве и братстве не читали, плакатов, призывающих человека не быть свиньей, на каждом шагу не вывешивали…
Аленка, ты права. Спасибо! Твой урок мне здорово пригодится. Схлестнусь где-нибудь с чистоплюями и постараюсь прижать их к стенке законом тайги. Твое имя в этой схватке я непременно назову. А свое… Свое в таких случаях лучше «опустить». А то ведь эти сверчки зубы скалить начнут и пальцем в «идейного» тыкать. Я в таких случаях страшно лютым становлюсь. Долго ли до греха? Врежешь по шее цинику — и, как пить дать, угодишь на кончик пера фельетонисту Нюхачевскому или Черноглядскому. А там общественность начнет выражать свое мнение, в товарищеском суде «дело» разбирать станут… Короче, такое раздуют кадило — дымом захлебнешься!
Вечерняя заря над тайгой догорала медленно, красиво. Ее бледно-розовое зарево постепенно сливалось с голубизной неба и становилось похожим на уснувшее море. Я за обе щеки уплетал сочные дудки. На сердце у меня было легко и радостно. Аленка тоже чему-то улыбалась. Я мельком взглянул на нее и поразился голубизне ее глаз. Они у Аленки были такие чистые и манящие, что я невольно отвернулся и, стараясь отогнать гаденькую мыслишку, неожиданно родившуюся в голове, начал думать о себе как о растиньяке. И делал я это не напрасно, с определенным умыслом, чтобы самому себе показаться противным. А то ведь с нами, мужиками, всякое случается.
Говоруха сделала две петли на равнине, и снова отлогие песчаные берега поплыли нам навстречу. Аленка, приглядываясь к темнеющему небу, забеспокоилась:
— До Лены полчаса ходу осталось. Пора причаливать к берегу и запастись бакенами.
— Бакенами?
— Смоляными.
— Я тебя не понимаю.
— Чудак! На Лене сейчас корабли один за другим снуют. Без огней на плоту — мигом под винтами очутимся! А тебе еще очерк писать…
Шутка с очерком разбередила мое желание во что бы то ни стало узнать о первом кладе Аленки. Я решил потолковать с нею после того, как мы погрузим на плот сосновые коряги, подобранные на берегу, но, не знаю почему, быстро забыл о своем намерении и теперь ничуть об этом не жалею.
Плот все ближе и ближе подходил к Лене. Я бы, конечно, проморгал заветную минуту, но Аленка ничего не прозевает. Она, заметив впереди белую дрожащую завесу, запела счастливым голосом:
— Там, где речка, речка Бирюса…
— Да какая Бирюса! — заметил я Аленке, когда Говоруха осталась позади и мы стремительно полетели вниз по широкой реке, одетой густым туманом. — Мы уже, пожалуй, по Лене мчимся.
Аленка, оборвав песню, посоветовала зажигать бакены. Кусок сухой бересты я сунул под смолистую корягу и чиркнул спичкой. Розовый язычок, медленно растекаясь, окрасил корягу оранжевым цветом.
— Зажигай второй!
Густые волны тумана над рекой редели и скатывались к берегам. Пологие берега Лены мне казались одетыми сугробами мягкого снега. Черная, как вороненая сталь, река — бесконечной дорогой.
На небе вспыхнули звезды. Из-за сопок показалась кровавого цвета луна и, покачиваясь над сонной тайгой, расстелила на воде светлые дорожки. Где-то далеко послышался рыдающий гудок.
Аленка обрадовалась:
— Готовь быстрее факелы! Впереди — танкер.
Я топориком отсек корни на коряге. Рыдающий гудок раздался снова, на этот раз громче и ближе.
— Честное комсомольское, нам везет! Они нас быстро заметят. Случай чего — пали вверх из дробовика!
