Если ограничиться только тем, что действительно важно, важно в течение дня, года, жизни, то остаются только рождение и смерть. То, что я слышу только о последней, – может, дело не только в возрасте, но и в моей профессии, в моем мировоззрении, в том, что рядом всегда такие спутники, как Чоран? Или же это потому, что собственное горе притягивает другие печали, как спиртное – алкоголика?
Хотела сходить на кладбище, чтобы перед отъездом задать вопрос матери, но зачиталась стихами Эмили Дикинсон, которая тоже говорит о смерти.
Она почти никогда не покидала своего городка, расположенного в восточной американской провинции, не создала семьи (семейная жизнь – еще более сложное испытание, чем смерть), не училась, не работала, с юных лет предпочитала уединяться в своей комнате и, став взрослой, редко выходила из дома дальше, чем на прогулку по двору: «Я не выхожу за пределы усадьбы отца – ни в другой дом, ни в другой город» [22]. До самой смерти она жила одна на верхнем этаже отчего дома, принимала лишь немногих посетителей, а дружеские отношения поддерживала преимущественно на бумаге, что сделало ее переписку самостоятельным произведением: «Я написала Вам, дорогой, столько записок с тех пор, как получила от Вас одну, но кажется, я их посылала Небу – тоскующему и безмолвному – молитва осталась без ответа, а как много я молилась!» [23] Она любила проводить время в саду, общалась с родственниками, особенно с племянниками и племянницами. В остальное время Дикинсон читала, ухаживала за цветами или писала изысканные стихи, публикации которых всячески избегала.
Она не позаботилась даже о своем наследии, хотя предвидела посмертную славу.
Всегда одетая в белое, она стала для жителей Амхерста почти призраком.
В последние годы жизни она общалась с посетителями лишь через приоткрытую дверь своей комнаты и даже самых близких родственников держала на расстоянии. И все же поэзия ее наполнена глубокими мыслями, жизненным опытом, миром: «Многие пишут, что не могут писать, потому что слишком многое хотят сказать; мне же – достаточно. Помнишь ли козодоя, что однажды вечером пел на заборе у фруктового сада, а затем улетел на юг, и мы больше никогда о нем не слышали? Он вернется домой, и я вернусь домой, возможно, тем же поездом» [27].
