АМФИТЕАТРОВ Александр Валентинович [1862–1923] — фельетонист и беллетрист. Газетная вырезка, обрывок случайно услышанной беседы, скандал в московских аристократических кругах вдохновляют его, служа материалом для фельетонов, подчас весьма острых. Один из таковых, «Господа Обмановы», т. е. Романовы, вызвал ссылку А. в Минусинск [1902]. Фельетонный характер окрашивает все творчество А. Он пишет стихи, драмы, критические статьи и романы — об артисте Далматове и о протопопе Аввакуме, о Нероне («Зверь из бездны»), о быте и нравах конца XIX в. (романы «Восьмидесятники» и «Девятидесятники»), о женском вопросе и проституции («Виктория Павловна» и «Марья Лусьева») — всегда многословные и почти всегда поверхностные. А. привлекает общественная хроника с широким захватом эпохи. У него же находим произведения из эпохи крепостного права («Княжна»), из жизни театра («Сумерки божков»), на оккультные темы (роман «Жарцвет»). «Бегом через жизнь» — так характеризует творчество А. один из критиков. Большинство книг А. - свод старых и новых фельетонов. Бульварные приемы А. способствовали широкой популярности его, особенно в мелкобуржуазных слоях. Портретность фигур придает его сочинениям интерес любопытных общественно-исторических документов.
Пишу эти строки подъ арестомъ, отчасти затмъ, чтобъ убить казематную скуку, отчасти потому, что меня невыносимо тяготятъ воспоминанія истекшаго дня, и есть потребность высказаться хоть самому себ, на бумаг…
Сегодня утромъ, пріятель мой Иванъ Юрьевичъ Волынскій стрлялся съ другимъ моимъ пріятелемъ, поручикомъ Раскатовымъ; я и баронъ Брунновъ, юнецъ изъ золотой молодежи, были секундантами. Доктора не было. Исторія разыгралась скверно: Раскатовъ уложилъ Волынскаго на мст.
Когда Волынскій, третьяго дня, спросилъ меня:
— Владиміръ Павловичъ, не согласишься ли ты передать мой вызовъ Раскатову?
Я, не колеблясь, сказалъ «да». Я зналъ, что Волынскій дерется за женщину, свою любовницу, что онъ оскорбленъ и правъ, а Раскатовъ виноватъ: чего же еще? Да, наконецъ, могъ-ли я предположить, что дло дойдетъ до серьезнаго поединка? Столкновеніе между Волынскимъ и Раскатовымь было грубо и требовало пороха, но приключилось совершенно случайно, — мн казалось, что имъ не за что ненавидть другъ друга и, въ самомъ дл, жаждать кровомщенія. До ссоры Волынскій и Раскатовъ были въ очень хорошихъ товарищескихъ отношеніяхъ: если не друзья, то, во всякомъ случа, пріятели. Я ждалъ обычной водевильной дуэльки, съ выстрлами на воздухъ, съ шампанскимъ по примиреніи, съ брудершафтами, и пр., и пр.
Участвуя въ водевил, я и велъ себя по-водевильному. Докторъ, тоже нашъ общій пріятель, до того былъ увренъ въ примиреніи, что даже опоздалъ къ дуэли: не стоитъ молъ спшить, столкуются. — Для чего намъ докторъ? — сухо возразилъ Волынскій, когда я указалъ ему, что — по правиламъ — дуэль не можетъ состояться. — Мы будемъ драться насмерть.
Я принялъ это, какъ громкую фразу. Когда дуэлянты сошлись на барьер, я, съ улыбкой, предложилъ имъ протянуть другъ другу руки: дескать, подурачились, — и будетъ!
Раскатовъ былъ не прочь «выразить сожалніе». Но Волынскій оборвалъ меня на первомъ слов.
— Я не желаю никакихъ объясненій! никакихъ сожалній… даже извиненій! — крикнулъ онъ, — оставь меня! Поди, скажи Раскатову, что я буду стрлять въ него, какъ въ мишень.
Я никогда не слыхалъ боле страшнаго голоса, никогда не видалъ боле блднаго, исковерканнаго гнвомъ, лица, никогда не смотрлъ въ такіе сверкающіе глаза.
Я извинилъ бы Раскатову смерть Волынскаго, — не могъ же онъ, въ самомъ дл, позволить убить себя! — если-бы не видалъ, съ какимъ ужаснымъ — скажу — животнымъ хладнокровіемъ наводилъ онъ на противника дуло пистолета.
— Для меня молъ безразлично: убитъ тебя, или оставить въ живыхъ, но такъ какъ ты самъ на это напрашиваешься, — я тебя убью.
Раскатовъ выстрлилъ. Волынскій упалъ навзничь и судорожно повелъ всмъ тломъ. Мы съ Брунновымъ бросились къ нему — онъ былъ мертвъ: пуля пробила ему сердце.
Раскатовъ приблизился къ мертвецу, взглянулъ ему въ лицо, поморщился, отвернулся и быстро зашагалъ за кусты, къ своей коляск. Дорогою, онъ вспомнилъ о пистолет, оставшемся у него въ рукахъ, и возвратился къ намъ; отдалъ оружіе Бруннову, еще разъ покосился на Волынскаго, дружески кивнулъ мн и затмъ удалился. Я посмотрлъ вслдъ Раскатову: онъ шелъ твердой поступью, съ обычной молодцеватой выправкой, настоящимъ гвардейскимъ львомъ.
Мы подняли трупъ. Лужа крови пятномъ чернла на желтой осенней трав. Тло Волынскаго тяжело повисло на моихъ рукахъ окровавленными плечами; оно быстро холодло, и мн трудно было бороться съ отвращеніемъ къ этому остыванію. Съ помощью Бруннова, я всунулъ кое-какъ трупъ въ карету и самъ слъ съ нимъ. Брунновъ сроблъ и, подъ предлогомъ, будто ему дурно, взобрался на козлы. Лошади, почуявъ кровь, храпли, косили глазами, были готовы понести. Кучеръ Вавила машинально удержалъ ихъ, но совсмъ потерялся и все твердилъ:
— Господи, помилуй! Этакій хорошій баринъ, и вдругъ столь скоропостижно скончались!
Я спустилъ оконныя шторы и остался въ синемъ полумрак, наедин съ убитымъ. Дорога была тряская; тло, качаясь, подпрыгивало на подушкахъ сидлья. У меня было скверно на душ: дуэль, дйствительно, свершилась такъ «скоропостижно», что я не могъ сообразить, за какую нить ухватиться мыслью, чтобы прослдить ходъ событій… Мн было очень жаль Волынскаго, жалостливыя мысли не слагались въ ум: въ голов съ нахальнымъ упорствомъ вертлся опереточный мотивъ, съ утра заброшенный въ мои уши прохожимъ шарманщикомъ.
