– Убей ее, Али-хан, – протягивает мне кинжал Мухаммед Гейдар.
Я смотрю на Ильяс-бека. Тот, весь белый, словно мел, кивает:
– Мы сбросим тело в море.
Я приближаюсь к Нино. Глаза ее расширяются от ужаса… Однажды она, вся в слезах, с сумкой под мышкой, прибежала через всю улицу ко мне в гимназию. Потом я сидел под партой и подсказывал: «Карл Великий короновался в Аахене в 800 году». Почему Нино молчит? Почему она не плачет, как в тот день, когда она прибежала ко мне за помощью? Откуда же ей было знать, в каком году короновался Карл Великий? Я прижимаюсь к шее коня и смотрю на нее. До чего же она прекрасна в седле Сеида при свете луны. Грузинская кровь, самая благородная кровь в мире. Грузинские губы… Нахарарян целовал их. Золотые слитки, перевезенные в Швецию… Он целовал ее.
– Ильяс-бек, я ранен. Отвези княжну Нино домой. Прикрой ее чем-нибудь, холодно. Если хоть волос упадет с ее головы, я убью тебя, Ильяс-бек. Слышишь? Сделай так, как я говорю. Мухаммед Гейдар, Сеид Мустафа, мне плохо. Помогите мне добраться до дому. Позвольте мне опереться на вас. Я истекаю кровью.
Я хватаюсь за гриву гнедого. Мухаммед Гейдар помогает мне взобраться в седло. Ильяс-бек бережно усаживает Нино на его мягкое казачье седло. Она не сопротивляется… Он снимает с себя китель и аккуратно накидывает ей на плечи. Он все еще бледен. Хватает лишь одного взгляда и кивка, чтобы понять, что Нино благополучно доберется домой. Мухаммед Гейдар прыгает в седло:
– Ты герой, Али-хан. Как мужественно ты дрался! Ты выполнил свой долг.
Он обнимает меня за плечи. Сеид Мустафа стоит с потупленным взглядом:
– Ее жизнь принадлежит тебе. Ты мог убить ее и мог оставить в живых. Шариат допускает и то и другое.
Он мечтательно улыбается. Мухаммед Гейдар вкладывает мне в руки поводья. Мы молча скачем в ночи навстречу освещенному мягким светом Баку.
На краю бездны стоит узкая каменистая терраса. Сухие, пожелтевшие и видавшие виды скалы лишены всякой растительности. Громадные и кое-как набросанные друг на друга камни образуют грубые стены. Со скалистой пропасти свисают квадратные незатейливые домишки. Крыша одного служит двором того, что находится чуть выше. В чистом воздухе сияют скалы, с которых стремительным потоком течет горный ручей. Меж камней вьется узкая извилистая тропа, постепенно исчезающая из виду. Это аул, горная деревушка в Дагестане. В темных домишках пол покрыт плотными циновками. Узкая крыша поддерживается снаружи двумя шестами. В безграничном пространстве неба, словно камень, застыл орел с неподвижно распростертыми крыльями.
Я лежу на маленькой крыше, вдыхая через янтарный мундштук прохладный дым кальяна. Виски мои холодеют, а голубой дым развеивается легким ветерком. Чья-то добрая душа подмешала мне в табак анаши. Я смотрю вниз и вижу в скользящем тумане хоровод лиц. Я вижу Рустама с его всадниками, который изображен на коврике в моей комнате в Баку. Вспоминаю себя лежащим дома и укутанным в плотные шелковые одеяла. Болит ребро. Одежда на мне мягкая и белая. В соседней комнате слышатся чьи-то шаги и гул голосов. Прислушиваюсь. Голоса становятся все громче.
– Сожалею, господин комиссар, но я и сам не знаю, где находится мой сын. Полагаю, он убежал в Иран, к своему дяде. Очень сожалею, что не могу помочь, – произносит отец.
– У нас ордер на арест вашего сына. Он замешан в убийстве, – с негодованием громко произносит комиссар, – мы его найдем во что бы то ни было, даже в Иране.
– Я буду только рад этому. Любой суд признает его невиновным. Убийство совершено в состоянии аффекта, и действовал он согласно обстоятельствам. Кроме того…
Слышится шелест новеньких хрустящих купюр, или, по крайней мере, мне так кажется. Затем воцаряется тишина. И снова голос комиссара:
– О да, нынешняя молодежь так вспыльчива. Я всего лишь выполняю свой государственный долг. Но я понимаю. Юноша не должен показываться в городе. Хотя ордер придется отправить в Иран.
Шаги стихают, и вновь воцаряется тишина. Декоративные буквы на ковре похожи на лабиринт. Глаза начинают бегать за буквами и теряются в завитках «нун». Надо мной склонились чьи-то лица. Чьи-то губы шепчут слова, которые мне никак не разобрать. Затем я сижу в кровати в окружении Ильяс-бека и Мухаммеда Гейдара. Облаченные в военную форму, оба улыбаются.
– Мы пришли проститься с тобой, нас посылают на фронт.
– Как это?
Ильяс-бек поправляет ремень.
– Я отвез Нино домой. Она не произнесла ни слова. Затем отправился в казарму. Через несколько часов новость облетела весь город. Командир Меликов заперся и напился. Он больше не желал видеть своего гнедого и, застрелив его вечером того же дня, попросился на фронт. Отец как следует постарался, чтобы дело не было передано в трибунал. Хотя нас отправляют на фронт, прямо на передовую.
– Простите меня. Я во всем виноват.
– Нет, ты – герой и поступил по-мужски. Мы очень гордимся тобой, – запротестовали оба.
– Вы видели Нино?
Оба застыли.
– Нет, мы не видели Нино, – холодно ответили они.
Мы обнялись.
– Не беспокойся о нас. Мы справимся как-нибудь, будь то передовая или тыл.
