Я взял ее за подбородок и поднял головку. Мягкий овал лица, влажные губы и мечтательный взгляд за прикрытыми грузинскими ресницами. Я погладил ей шею, и маленькая головка упала мне в руки. Всем своим видом она выражала страстное желание и покорность. Ее вечернее платье и европейская кровать с разобранными покрывалами и прохладными простынями исчезли. Она лежала передо мной полуобнаженная на узком тюфяке, брошенном на глиняный пол в том ауле в Дагестане. Я крепко сжал ее плечи… и вдруг оказалось, что мы лежим полностью одетые на бледном керманском ковре рядом с современной европейской кроватью. Я взглянул на лицо Нино, которой с трудом удавалось сдерживать радость. Я слышал ее дыхание, чувствовал твердые округлости ее стройных бедер и забыл о старом англичанине, молодых офицерах и будущем нашей республики.
Позже мы возлежали рядом, глядя на большое зеркало над головой.
– Платье испорчено, – произнесла Нино так, словно признавалась, что очень счастлива. – Она положила голову мне на колени и стала мыслить вслух: – Интересно, что бы сказала майорша, увидев нас сейчас. Она бы сказала: «А что, Али-хан не знает, для чего существуют кровати?»
Она поднялась и пнула меня своей маленькой ногой по коленке:
– Не изволит ли уважаемый атташе раздеться и занять свое место на брачном ложе, как это принято в дипломатическом мире? Кто-нибудь видел атташе, валяющихся на коврах?
С сонным ворчанием я поднялся, разделся и лег рядом с Нино.
Дни сменялись неделями, мы все еще принимали гостей, потчуя их виски и выслушивая дифирамбы в адрес нашего дома. Грузинское гостеприимство Нино расцвело пышным цветом. Она танцевала с молодыми лейтенантами, обсуждала подагру с пожилыми майорами и рассказывала англичанкам о временах царицы Тамары. Те были уверены, что царица правила и в Азербайджане. Я проводил дни в своем большом кабинете в министерстве, читая отчеты наших дипломатов и любуясь видом на море. По вечерам приходила Нино, полная веселья и беспечного очарования, и вела себя как подобает жене. Она вдруг, на удивление всем, подружилась с министром иностранных дел Асадуллой. Угощала его, когда он заходил к нам, и делилась советами по поводу этикета в европейском обществе. Иногда я натыкался на них, таинственно шепчущихся в каком-нибудь укромном углу дома.
– Что вы там замышляете с Мирзой? – спросил я.
Она улыбнулась и заявила, что хочет стать первой женщиной, заведующей протокольным отделом Министерства иностранных дел.
На столе накапливались кипы писем, отчетов и дипломатических нот. Молодое государство строилось быстрыми темпами, а мне нравилось разворачивать письма и бланки с нашим гербом.
Однажды прямо перед обедом курьер доставил мне газеты. Я открыл правительственную газету и прочитал на третьей странице свое имя: «Атташе Министерства иностранных дел Али-хан Ширваншир направлен в наше консульство в Париже». Прочитав длинную статью, по всей видимости состряпанную Арслан-агой, восхвалявшим мои выдающиеся способности, я бросился через двери между внутренними помещениями в кабинет министра.
– Мирза Асадулла, что происходит? – спросил я, ворвавшись к нему в кабинет.
Он улыбнулся:
– Мы решили сделать для вас сюрприз, мой друг. И потом, я обещал вашей жене. Вы с Нино – самая подходящая пара для нашего консульства в Париже.
Я в гневе бросил газету на пол.
– Мирза, – стал кричать я, – в этой стране нет такого закона, который заставил бы меня покинуть родину на долгие годы!
Он, потрясенный, уставился на меня:
– В чем дело, Али-хан? Многие в нашем министерстве были бы просто счастливы получить назначение за границу. А вы подходите, как никто другой, на эту должность.
– Но я не хочу уезжать в Париж, а если вы станете настаивать, я подам в отставку. Мне ненавистен этот западный мир со странными дорогами, народами и обычаями. Но думаю, вы не поймете меня.
– Я на самом деле не понимаю вас, – вежливо ответил он, – но, если вы настаиваете, можете оставаться здесь.
Я отправился домой и, весь запыхавшийся, взбежал по ступенькам.
– Нино, – выпалил я, – я не могу принять это назначение.
Но моя Нино поменялась в лице, а руки стали дрожать.
– Но почему, Али-хан?
– Нино, пойми меня, пожалуйста. По той простой причине, что я люблю эту плоскую крышу над головой, эту степь и море. Я люблю этот город, крепостную стену и мечети в узких переулках. За пределами Востока я буду как рыба, выброшенная на берег.
Она прикрыла на минуту глаза.
– Очень жаль, – произнесла она грустным и несчастным голосом, растрогав меня до глубины души.
Я присел и взял ее за руку:
