— Моя «Кристина» может единовременно брать на борт до сорока пяти тонн разного груза. Длинная она у меня — сто пятнадцать футов,[11] а шириной — всегото двадцать семь. Имеется, как вы видите, всего две мачты: гротстеньга и фокмачта. Но для бригантины и двух мачт вполне достаточно: иначе она может ненароком и в небо улететь. Шутка, конечно…. В чём главная особенность моей красавицы? Конечно же, в её подводной, невидимой нам части. А именно, в очень тяжёлом фальшкиле, сработанном из первосортной шведской стали. Только благодаря этому хитрому приспособлению «Кристина» так неправдоподобна устойчива. Что, в свою очередь, позволяет ей даже в очень сильный ветер нести много парусов. Поэтому и обе мачты такие высокие, они поднимаются над палубой на добрые сто футов…
Минут через пять Фруде неожиданно прервал свой увлекательный рассказ, внимательно огляделся по сторонам, задумчиво и неуверенно потрогал свои короткие пшеничнорыжеватые усики, и обеспокоено объявил:
— Господин командор, похоже, приближается сильный шторм!
Погода определённо начала меняться, причём, не в самую лучшую сторону. Восточная четверть неба неожиданно наморщилась светлосерыми перьевыми облаками, за ними — на самом горизонте — появились иссинячерные бока грозовых туч. Ветра попрежнему не было, но стало както очень уж тихо, а в воздухе поселилась тоненько попискивающая тревога…
— Что же это? Откуда взялась такая духота? — Егор торопливо провёл рукой по лицу, смахивая крупные капли холодного пота, которых ещё минуту назад не было и в помине, тронул за рукав капитана «Кристины»: — Фруде, срочно проводите меня в каюту полковника Солева!
У лестницы, ведущей во внутренние помещения бригантины, нервно покуривал свою фарфоровую трубку Ерик Шлиппенбах:
— Княгиня Александра говорит, что дела у полковника совсем плохи…
«И курительную трубку генерал держит не поздешнему!», — продолжал упорствовать в своих подозрениях внутренний голос. — «Так товарищ Сталин — в художественных фильмах двадцатого века — её держал. Подозрительный тип — этот Ерик Шлиппенбах, так его растак…».
Егор, следуя подробным указаниям генерала, спустился по лестнице вниз, по узкому коридору прошёл направо, предварительно постучавшись, приоткрыл низенькую дверь и вошёл внутрь. В нос тут же ударил неприятный и тяжёлый аромат армейского госпиталя: пахло спёкшейся кровью, настоявшимся гноем и полной безысходностью.
В тесной каюте стояла узкая койка, привинченная к палубе, крохотный столик и два табурета. На бронзовом крюке, вбитом в деревянную стену, висел масляный светильник, разбрасывая вокруг себя тусклый, серожёлтый свет.
На кровати, чуть слышно постанывая, лежал Илья Солев. Его черноволосая голова безвольно моталась из стороны в сторону, глаза были плотно закрыты, восковобелое лицо, покрытое мелким бисером пота, несимпатично перекосилось на сторону — в волчьем оскале. По подбородку больного стекала тоненькая струйка крови — вперемешку с жёлтыми сгустками гноя.
Санька сидела на низком табурете и аккуратно капала из пузатой склянки в кружку с водой какуюто вязкую, светлозелёную жидкость. Покончив с этим важным делом, она подняла на Егора свои огромные, небесноголубые глаза и тихо проговорила:
— Похоже, Илье уже ничем не помочь. Умирает. Как в таких случаях говорил покойный доктор Карл Жабо: — «Кровь заржавела и понемногу закипает». Странно это всё. Такое впечатление, что полковник гниёт изнутри…
— Сашенька! — ласково позвал Егор. — Шторм надвигается, надо успеть до его начала вернуться на наш корабль…
— Как это — вернуться? — непонимающе нахмурилась Санька. — Ты что же, предлагаешь — бросить здесь умирающего Илью? Как тебе не стыдно предлагать мне такое?! Вот уж, не ожидала! Я ещё, называется, командор…
— Там, на «Короле», остались наши с тобой дети. Ты не забыла, часом, про это?
— Дети? — лицо жены стало растерянным и испуганным. — Петенька и Катя! Как я могла запамятовать? Но ведь — Илья умирает…. Может, ты уплывёшь к близняшкам, а я останусь здесь? Нет! — сама же и ужаснулась собственному предложению. — Нет, так тоже нельзя! Что же нам делать, Саша? Что — делать?
Ответить чтолибо Егор уже не успел: страшный удар бросил его прямо на койку, где лежал умирающий Солев. Впрочем, в каюте попадало всё и вся: Санька, табуреты, склянки с лекарствами, стоящие на столе. Даже масляный светильник сорвался со стены и упал на кровать рядом с Егором. Ещё через дветри секунды тесное помещение каюты начало заполняться едким дымом: это мгновенно вспыхнула льняная простынка, выполнявшая функции больничного полотенца — для обтирания потного лба больного…
«Вот и дождались: с неожиданного удара шквалистого ветра начался обещанный шторм!», — подумал Егор, набрасывая на пламя первое, что подвернулось под руку. А именно, кафтан Солева, которым полковник и был укрыт. Огонь, естественно, тут же потух, но потух и масляный светильник, в каюте стало темно — хоть глаз выколи.
