После новых цветастых тостов участники трапезы воздали должное кулинарным деликатесам. Мясо южноамериканской горной козы получилось превосходным и практически таяло во рту, речная форель, покрытая тонкой золотистой корочкой, была не менее вкусна.
Приближался вечер, круглое, яркобагровое солнце торопливо устремилось к горизонту.
«Наверное, детям пора спать», — вяло подумал Егор, лёжа на заранее подстеленной волчьей шкуре и расслабленно опираясь на локоть.
Он с удовольствием отхлебнул из своего стаканчика арагонского красного вина и неожиданно понял, что уже сильно пьян.
«Быть такого не может!», — возмутился обожающий логику внутренний голос. — «С чего бы это — пьян? Выпилито всего ничего…. Это просто очень сильно хочется спать. Свежий горный воздух, скорее всего, так на тебя, братец мой, повлиял…».
Егор, опираясь руками о чилийскую землю, накрытую волчьей шкурой, с трудом сел на колени, обеспокоено обернулся по сторонам и удивлённо хмыкнул.
Оказалось, что сон коварно подбирался ни к нему одному: Ванька УховБезухов беззаботно похрапывал, свернувшись калачиком у костра, русский солдат спал — в обнимку со своим ружьём, по направлению к палаткам медленно проследовала сонная Гертруда Лаудруп — со спящей Лизой Бровкиной на руках.
— Дорогой! — негромко позвал знакомый голос.
Егор медленно, бесконечно долго и плавно повернул голову примерно на девяносто градусов: глаза у стоящей перед ним растрёпанной, но при этом безумно симпатичной Сашенции сонно моргали, усиленно борясь с дрёмой.
— Дорогой! — настойчиво и томно повторила жена. — Петя и Катенька уже легли спать…. Я пойду, проверю — как они там, поцелую в лобики…. А ты иди в нашу палатку…. Иди, иди, и дожидайся меня…. Я скоро…
Он с трудом поднялся на ватные ноги, неверными шагами, спотыкаясь через каждые три метра, добрёл до нужной палатки, распахнул полог, оторвав при этом пару деревянных застёжек, добрёл до спального места, упал как подкошенный и тут же, громко захрапев, погрузился в сладкую и предательскую пелену сна…
Проснулся Егор от неприятного ощущения, что он — весь, целиком и полностью — затёк. Дада, именно так: очень сильно затекли руки, ноги, всё туловище, и даже — голова…
Старенькой скрипкой в голове противно и явно запоздало запиликало чувство опасности, а внутренний голос подробно доложил об ощущениях: — «Пахнет сырой парусиновой тканью. Следовательно, братец, ты находишься в собственной палатке. На этом хорошие новости, извини, и заканчиваются. Ноги, похоже, крепко привязаны к колышкам, глубоко вбитым в землю. Руки заведены за спину и примотаны к деревянному, не оченьто и толстому столбу. Один широкий кожаный ремень проходит через грудь, другой надёжно фиксирует голову к тому же самому столбу. На глазах…, эээ, чтото весьма похожее на элементарный медицинский пластырь из Будущего…. Кляпа во рту нет, что уже хорошо! В правом углу палатки горит масляный фонарь. Значит, уже глубокая ночь…. Там ктото есть! Слышишь, братец, какието щелчки и недовольные вздохи? Ага, точно, есть…».
Некто неизвестный в правом углу непочтительно отпустил парочку солёных английских фраз.
«Парочку солёных фраз — на английском языке двадцать первого века! Даже с использованием молодёжного специфичного сленга!», — уточнил тут же запаниковавший внутренний голос. — «Что это может означать? А голосокто — знакомый! Вот оно даже как, блин чилийский, переперчённый…».
Вежливо попросив внутренний голос заткнуться, Егор демонстративно откашлялся и непринуждённо высказал маленькую просьбу:
— Милая Наомисан, а зачем нужен этот дурацкий пластырь на моих глазах? Я же ими не умею кусаться…. Я бы понял, если бы вы мне заклеили рот, предварительно выбив половину зубов…. Может быть, снимите? В плане — невинного одолжения…
— Хахаха! Какая смешная шутка, прямо — полный отпад! — тут же откликнулся звонкий и чуть насмешливый голосок. — Вы, уважаемый Егор Петрович Леонов, и в восемнадцатом веке не растеряли своего искромётного чувства юмора. Браво! Примите мои искренние поздравления!
Ну что же, всё стало ясно. Вернее, ясно — только в глобальном плане, так сказать. А вот все детали, их только ещё предстояло прояснить.
Лёгкие, почти невесомые шаги, неприятные ощущения, причиненные резко отрываемым пластырем. Ладно, посмотрим, что к чему…
Егор осторожно приоткрыл глаза, старательно проморгался, привыкая к тусклому серожелтоватому свету, царившему в палатке. Действительно, в её правом углу, на толстом деревянном чурбаке стоял ярко горевший масляный фонарь. Рядом с первым чурбаком располагался второй, на котором лежала приоткрытая кожаная сумка.
Наоми, проследив за направлением его взгляда, ехидно и понятливо усмехнулась:
— Я ведь заметила, Егор Петрович, как ваша драгоценная супруга огорчились, так и не найдя в моей сумочке ничего интересного. Хахаха!
— А за что ты, мерзавка, убила Илью Солева? Что со всеми остальными? Надеюсь, что мои дети и жена живы? — хмуро поинтересовался Егор, откровенно недобро рассматривая японку.
