А я хочу петь совсем невеселую песню. И они про то знают и ждут. У зеркальных стен, опустив салфетки, стоят, не шевелясь, лакеи, а если кто шевельнется, все посмотрят, зашикают. Такое необычное внимание я не себе приписывала, а русской песне. Я только касалась тех тихих струн, которые у каждого человека так светло звучат, когда их тронешь.
Помню, как за первым столом, у самой сцены, сидел старый купец, борода в серебре, а с ним другой, помоложе. Когда я запела «Тихо тащится лошадка», старик смотрел-смотрел на меня и вдруг, точно осердясь, отвернулся. Молодой что-то ему зашептал, сконфузился.
Я подумала, что не нравится старому купцу моя песня, он пришел сюда веселиться, а слышит печаль.
Но купец повернул снова к сцене лицо, и я увидела, как по широкой бороде, по серебру, текут обильные слезы. Он за то рассердился, что не мог удержаться, на людях показал себя слабым.
Заканчивала я, помню, еще свой номер «Ухарь-купец». После слов «а девичью совесть вином залила» под бурный темп, махнув рукой, уходила я за кулисы в горестной пляске, и вдруг слышу из публики, среди рукоплесканий:
— Народная печальница плясать не смеет.
Видно, кто-то не понял моей пляски, а пляской-то я и выражала русскую душу: вот плачет-надрывается русский, да вдруг как хватит кулаком, шапкой оземь да в пляс.
Когда я пела в ресторане Наумова, в нижегородском оперном театре гастролировал Собинов.
Как-то он пришел к Наумову ужинать. Во время моего выхода он, как видно, наблюдал публику, а потом зашел ко мне, познакомился и сказал:
— Заставить смолкнуть такую аудиторию может только талант. Вы талант.
Всякий поймет мое радостное волнение, когда я услышала из уст большого художника, которым гордилась Россия, такие лестные для себя слова.
Л Леонид Витальевич оказал мне и еще большую честь: он пригласил меня петь в своем концерте, который устраивал с благотворительной целью в оперном театре.
Распрощавшись со мной, Собинов ушел. Он и не знал, верно, тогда, что благодаря ему выросли у меня сильные крылья».
Надежде Плевицкой было предъявлено обвинение в «соучастии в похищении генерала Миллера и насилии над ним». Из здания судебной полиции на набережной Ор-февр ее отправили в женскую тюрьму Птит Рокетт.
Для начала следователь задавал ей самые простые вопросы:
— Как провели четверг? Что делали? С кем встречались? Видели ли мужа?
— Если бы я его увидела, — истерически восклицала Плевицкая, слезы навертывались у нее на глаза, — я бы вцепилась в него, не отпустила бы от себя, на эшафот вместе с ним пошла, что бы он ни сделал!.. Но я не нашла его. Не нашла моего Николая… Я знаю, генерал Миллер исчез, это несчастье… Но поймите, муж — мой муж! — бросил меня. Покинул!
— Где же вы были весь день? — спрашивал следователь. — Где его искали?
— Я сама не знаю. Я как безумная была… Ходила, брала такси, в Булонский лес, в Сен-Клу, сама не знаю куда. Я Парижа не знаю, улиц не помню. Всегда муж возил меня в автомобиле… В каждой машине мерещилось мне, не он ли? Галлюцинации какие-то были. Я даже думала, не у Миллера ли он…
На допрос был допущен представитель семьи генерала Миллера адвокат Рибе. Он спросил Плевицкую:
— Если вы думали, что ваш муж мог быть в доме генерала Миллера, почему же вы не поехали туда?
— Я по-французски не говорю, на какой улице была тогда, не знала… Ну как я могла знать, как туда ехать? А потом я боялась… Может быть, он не там…
— Почему вы не позвонили по телефону?
— Не умею говорить. Не могу. Вообще я растерялась…
На следствии и на суде Надежда Плевицкая по совету своих адвокатов утверждала, что на большевиков никогда не работала и не знала, чем занимался ее муж.
На один из допросов следователь пригласил жену генерала Миллера. Надежда Плевицкая была смущена ее присутствием и попросила следователя оставить их одних. Следователь согласился, надеясь, что беседа с давней подругой заставит Плевицкую дать правдивые показания.
Жена Миллера описала разговор с женой Скоблина следующим образом.
— При такой дружбе, какая была между нами, как вы могли, зная, что я потеряла мужа, не заехать ко мне, не позвонить? — спросила жена Миллера.
— Почему не заехала, не позвонила? Да это все равно, что спрашивать меня, почему я не бросилась в Сену, — Плевицкая зарыдала. — Вы же знаете, как я вас любила… и Евгения Карловича… Разве я могла это сделать?.. Разве мог Николай Владимирович?.. Да я 61.1 первая донесла… Вы верите мне?
Миллер молчала.
— Сделайте так, чтобы меня выпустили, — попросила Плевицкая.
Она еще не понимала, что ее ждет суд и очень суровый приговор.
— Что же вы намерены предпринять, если вас выпустят? — спросила Миллер.
— Я поеду в Россию, к мужу…
— Как вы там его найдете?
— Я знаю, как найти… У него там два брата.
— Даже если вы его найдете, вы ничего не узнаете. Потому что его расстреляют, если он что-то скажет. И вас заодно.
— Нет, он скажет. Я велю ему, и он ответит, а я дам вам знать, где находится Евгений Карлович.
— Это невозможно.
— Слушайте, — сказала Плевицкая, — если вы мне не доверяете, то пусть со мной пошлют инспектора.
Где же спрятался Скоблин?
