Fons et origo[25] всей действительности, с абсолютной или же практической точки зрения, субъективен, заложен в нас самих. Как беспристрастные, не подверженные эмоциям мыслители, мы придаем реальность всем объектам, занимающим наше сознание, ибо все они – как минимум феномены, объекты нашей мимолетной мысли. Но как мыслители с эмоциональными реакциями, мы наделяем избранные нами объекты тем, что представляется нам более высокой степенью реалистичности, тем самым выделяя их на фоне прочих и побуждая их к жизни силой собственной ВОЛИ.
Я с трепетом сделал пару шагов к двум роскошным мягким креслам напротив камина у стола Моргана. Крайцлер же остался недвижим, пригвоздив финансиста ответным суровым взглядом.
– Перед тем, как я соизволю сесть в вашем доме, мистер Морган, – сказал Ласло, – можно поинтересоваться, входит ли в вашу обычную практику подкреплять свое гостеприимство огнестрельным оружием?
Морган дернул большой головой и зафиксировал тяжелый взгляд на Бёрнсе, который лишь беззаботно пожал плечами. Серые глаза бывшего полицейского заискрились, мол: «С волками жить, мистер Морган…»
Тот медленно и с некоторым отвращением покачал головой.
– Не входит, мистер Крайцлер, и, более того, я таких инструкций не отдавал. – И он показал рукой на стулья. – Надеюсь, вы примете мои извинения. Все, кто сталкиваются с этим делом, порой не могут удержаться от проявления достаточно сильных эмоций.
Крайцлер что-то тихо проворчал, удовлетворенный ответом Моргана лишь отчасти, но мы все же сели. Финансист вернулся на свое место и коротко представил нам присутствующих (не упомянув, однако, имен двух священников за канапе, каковых я так никогда и не выяснил). После чего еле заметно кивнул Энтони Комстоку, который немедленно переместил свою отнюдь не импозантную фигурку в центр комнаты. Голос, исторгшийся из щуплой груди, был так же неприятен, как и физиономия.
– Доктор. Мистер Мур. Позвольте откровенность. Ми знаем о вашем расследовании и по ряду причин хотим, чтобы оно было прекращено. Если вы не согласитесь, мы будем вынуждены прибегнуть к некоторому давлению.
– К давлению? – переспросил я, укрепленный своим мгновенным нерасположением к цензору. – Это, знаете ли, выходит за рамки вопросов морали, мистер Комсток.
– Нападение, – спокойно ответил инспектор Бёрнс, поглядывая на многочисленные полки, – это все же
– Пустое, Бёрнс, – моментально парировал я. Мы с ним неоднократно сталкивались, пока я работал в «Таймс», и хотя от Бёрнса у меня всегда мурашки но телу бегали, показывать это было глупо. – Даже вы не можете считать совместную поездку в карете «вождением компании»…
На меня Бёрнс не обратил внимания.
– Наконец, – продолжал он, – остается ваше злоупотребление служебными полномочиями и ресурсами Полицейского управления.
– Это не официальное расследование, – спокойно заметил Крайцлер.
В усах Бёрнса нарисовалось некое подобие ухмылки:
– Очень мило, доктор. Но нам все известно о вашей договоренности с уполномоченным Рузвельтом.
Крайцлер по-прежнему не выказывал никаких эмоций.
– Доказательства, инспектор. Они у вас есть?
– Будут, – ответил Бёрнс, доставая с полки нетолстую книгу.
– Тише, тише, джентльмены, – успокаивающе произнес архиепископ Корриган. – Нет никакой надобности с ходу лезть в бутылку.
– Разумеется, – согласился епископ Поттер, правда, без особого энтузиазма. – Я уверен, что здесь можно прийти к обоюдовыгодному решению, если мы удосужимся рассмотреть… точки зрения друг друга.
Пирпонт Морган вообще ничего не сказал.
– Я понимаю так, – объявил Ласло, главным образом – нашему безмолвному хозяину. – Мы под дулом револьвера были похищены, и теперь нам грозят уголовным преследованием за попытки разобраться в отвратительном убийстве, поставившем в тупик полицию. – Крайцлер достал портсигар, извлек сигарету и начал зло постукивать ею по ручке кресла. – Но, видимо, в этой эскападе присутствует и нечто незримое, чего я в природной слепоте своей не различаю.
