Сборник, который вы сейчас держите в руках, подготовлен группой репатриантов из Советского Союза, организаторов и участников семинара по гуманитарным проблемам. Большинство из нас приехали в 1976 и 1975 годах, когда уже были известны и, более того, широко рекламировались неудачи и трудности наших предшественников. Всем нам памятны неутихающие споры и упорные попытки доискаться до причин, понять, представить, объяснить. А доходившая до нас информация была достаточно противоречивой. Однако уже там, в России, было ясно, и наш некоторый опыт в стране подтвердил, что алия и абсорбция — трудные для всех, но особенно для репатриантов из Союза — не исчерпываются неудачами и усталостью, конфликтами и разочарованиями. Но каков он — тот опыт жизнеустройства и жизнеутверждения, который исподволь накапливался на протяжении семи лет нынешней российской алии? Ведь ясно, что опыт и позиции наших друзей и коллег — знакомых и незнакомых, сумевших утвердить себя в новой жизни, во многом облегчают устройство и наше, и тех, кто за нами последует. Поэтому важно было понять как и какой ценой они строят свою жизнь, свой дом в этом новом для нас мире. Мы попытались узнать, что думают они, как живут, как чувствуют себя в стране, где, по словам Сола Беллоу, одновременно присутствует и дух Спарты и дух Афин, в стране, где при самой жестокой борьбе за ее существование нужно делать все для сохранения и обогащения традиционного творчества евреев — в области духовной, этической, интеллектуальной и социальной. Мы взяли интервью у многих людей, чтобы узнать, с какими проблемами они сталкивались и какими путями их решали; как входили они в жизнь страны и как складывались при этом отношения с израильтянами; что вызывало протест и каковы были их предложения; как они оценивают опыт прошлого, новые жизненные перспективы — свои и детей; как менялось их мироощущение по мере пребывания в стране; как понимают они проблемы еврейства и Израиля, какую роль, по их мнению, играет и может сыграть российская алия. Это и были вопросы, с которыми мы обратились к приехавшим в разное время и из разных городов Союза, людям различных профессий и поколений, объединенных лишь тем, что каждый из них нашел свое место в новом для них мире. Поскольку мы убеждены, что проблемы алии и абсорбции — это прежде всего проблемы нравственные, психологические, социальные, нашей целью была не статистика, не цифры, не сводки и не справки, но попытка документально, живыми свидетельствами, воссоздать реальные судьбы российских евреев в Израиле, их отношение к стране, их перспективы и надежды. Перед вами рассказы более двух десятков людей[1], которые, понятно, не могут представлять всю алию. Они лишь свидетельствуют о том, как многообразны пути и возможности тех, кто стремится к жизни, пусть нелегкой и небеспроблемной, зато осмысленной и гармоничной. Жизни, в которой человеческое и национальное достоинство перестают быть поводом и причиной постоянной душевной раздвоенности. Нам кажется, они свидетельствуют и о том, что есть среди нас люди, которые, спустя годы, сумеют повторить то, что старый израильтянин сказал одному из олим[2]: «Вы еще увидите, прожив несколько лет, что есть очень много недостатков. Возможно увидите и хорошие стороны, если способны увидеть. Но всегда знайте, что мы старались. Мы хотели только лучшего для страны и для тех, кто приедет после нас». Может быть, мы излишне самонадеянны. Но люди, с которыми мы встречались, их способности, профессионализм, умение отстоять свои позиции, глубокая и личная заинтересованность в судьбах страны и еврейства (российского, понятно, прежде всего) — все это поддерживает в нас надежду, что и наша алия, подобно прежним, сумеет вписать собственную страницу в историю народа и страны. Но страница эта только начата. Мы — это канд. филос. наук Л. Дымерская-Цигельман (Киев, Иерусалимский университет)[3], канд. физ. наук В. Яхот (Москва, Реховот, ин-т им. Вейцмана), литератор Л. Уманская (Киев, Хайфа), главный редактор журнала «Сион» Р. Нудельман (Владимир, Тель-Авив), литератор М. Каганская (Киев, Иерусалимский ун-т), канд. мат. наук М. Лихт (Харьков, Цфат, ин-т прикладных исследований), социолог К. Мирошник (Киев, Хайфа), радиожурналист С. Заферман (Баку, Иерусалим), кинорежиссер И. Чаплина (Ленинград, Тель-Авив), литератор Я. Цигельман (Ленинград, Иерусалим), журналистка Е. Шехтман (Москва, Беер-Шева), студентка Ф. Кантер (Москва, Иерусалимский ун-т). Председатель организационного комитета семинара Л. Дымерская-Цигельман
Иерусалим 1978
Редакторы — Л. Дымерская-Цигельман и Л. Уманская
Отпечатано в типографии «Став», Иерусалим
Цукерман Пинхас, 1947 г. рождения, физик.
Приехал из Риги в 1972 г. Живет в Тель-Авиве.
Я ПРИНАДЛЕЖУ К «МОЛЧАЛИВОМУ БОЛЬШИНСТВУ» УДОВЛЕТВОРЕННЫХ
— Я родился в 1947 году в Риге, в семье, далекой от всяких еврейских традиций, даже идишистских. Отец всю жизнь был правоверным коммунистом, вполне советским человеком. Он работал снабженцем и в этом деле был специалистом высокого класса. Мать — врач, невропатолог, тоже неплохой специалист. Я окончил университет в 1969 г. по отделению теоретической физики. Однако после университета бросил физику и перешел в другую область — «кибернетику» и довольно успешно занимался ею два года до самого отъезда.
У меня никогда не было эмоций или мыслей такого рода, что, мол, хорошо бы перестать быть евреем, — как это бывает у очень многих людей в России. Возможно, это просто связано со структурой характера: человек сам к себе хорошо относится и потому считает, что свойства его личности — это свойства положительные. В том числе и его еврейство.
— Я был оторван от еврейской культуры, еврейской истории, но сам факт, что я — еврей, я всегда воспринимал, как факт положительный.
— Я не могу связать это с антисемитизмом, с влиянием родителей, с чтением, хотя все эти факторы в какой-то степени имели место. Однажды я обратил внимание на то, что все мои друзья почему-то евреи, хотя я их не выбирал, разумеется, по этому признаку. Среди них были активисты алии и даже бывшие узники Сиона. К их национальным интересам я был довольно безразличен: давали мне что-нибудь почитать — я читал, но вся их деятельность казалась мне довольно бессмысленной. Теперь, задним числом, я объясняю свою инертность тем, что не верил в возможность уехать в Израиль. Когда же я понял, что уехать можно, мое отношение к делу изменилось самым коренным образом. И в течение трех дней принял решение уехать.
— Это произошло в мае 1971 года. Никаких семейных споров на эту тему не было.
— В Израиль я ехал не спасать кого-то, не строить еврейское государство, никаких таких величественных планов у меня не было. Конечно, я хотел приносить пользу, но, если совершенно честно говорить, — я ехал для себя. И поэтому очень многих разочарований, которые были у активистов, у меня не было.
— Наш отъезд был довольно легким. Тогда шли «волны» разрешений. В одну из таких волн мы попали через три месяца после подачи заявления. Ну, дальше были Шенау, Лод... как обычно... Нет, не совсем, как обычно. Дело в том, что еще в России, когда мы только решили ехать, тяжело заболел брат. У него обнаружили саркому. Его оперировали, ампутировали ногу, он был признан смертельно больным, — и умер здесь, в Израиле через полтора года, — но тогда мы рассчитывали на израильскую медицину и поэтому хлопотали, чтобы нас поместили вблизи Иерусалима, где брат мог бы получить квалифицированную медицинскую помощь. Так мы стали жить в Иерусалиме. И все время, пока брат был жив, он состоял на лечении в Хадасе[4], его там несколько раз оперировали.
— Настроение в семье было тяжелое — из-за болезни брата. В конечном счете, это сыграло решающую роль в судьбе моих родителей — язык они как следует так и не выучили... Я думаю, что если бы не эта трагедия, родители лучше устроились бы, особенно отец. Но поскольку у него не было языка, то ему пришлось пойти на почту служащим.
— Что касается моих личных профессиональных планов, то они сразу же подверглись коррективам. Я хотел заняться прикладной наукой. В Израиле я скоро понял, что этой работой нельзя заниматься без хорошего знания языка. Постепенно я понял и другое — что в Израиле нет прикладных исследований в том виде, как я это себе представлял, разве что — для армии. Крупные ученые считают ниже своего достоинства заниматься прикладными вещами. И это воспитало промышленников так, что они не имеют вкуса к прикладной науке и не желают тратиться на нее.
— Оказалось, что то, чего я хотел, отсутствует, а то, что есть, требует изменения специальности. И я поменял специальность. В Израиле есть одна особенность — не знаю, плохая или хорошая, — здесь каждый человек с высшим образованием может делать докторат.
И это сразу дает хороший заработок, при том, что делать ничего особенно не надо. Я пошел в Иерусалимский университет и получил место ассистента, работающего над докторатом (медицинские приложения кибернетики), учился, слушал лекции, начал что-то делать по теме. Но кончилось все тем, что через год я пошел в армию, а когда вернулся, то уже настолько изменился, что даже не думал возвращаться в университет, к докторату. Я стал искать работу...
— В армии я пробыл десять месяцев. Меня призвали как раз после войны, так что в войне я не участвовал, хотя в Синае потом побывал. Еще в армии я начал искать работу по объявлениям в газете — писал письма в те места, которые мне казались привлекательными, ездил на переговоры (в армии есть отпуска, съездить, при желании, всегда можно), наконец, нашел место, где работаю сейчас.