— Ты с ума сошел?! — вскинулась я. — Ты видел, кто тут зимует? Да сколько ни заплати, стоит уйти — ее сразу… И тебя не побоятся, пусть ты и алий: ты же уехал, а потом и они исчезнут, ищи-свищи! Нет, думать даже не смей, я ее не оставлю на добрых людей, знаю я, какие они добрые…
— Прости, я… — Ирранкэ помолчал. — Я все время забываю о том, что люди другие. И о том, что девочка ее возраста у вас, считай, уже вполне взрослая, тоже забываю. Она же совсем ребенок!
— Это для тебя. Тебе самому сколько лет?
Он сказал, и я умолкла. Никак не выходило осознать, что алий с таким молодым лицом, пускай и совершенно седой, ровесник моего прадеда!
— Я же говорил об этом, — шепнул он мне на ухо. — По нашим меркам я еще юнец. А Ири — едва из колыбели, да и ты тоже. И еще… мы живем долго, но детей у нас рождается мало, иначе мы бы заполонили все кругом. И каждый ребенок — невероятная ценность, не важно, свой или чужой, просто…
Ирранкэ замолчал, а потом сказал вдруг тихо и отчетливо:
— Ири не просто дороже ключа. Она бесценна.
— И ее жизнь не выменяешь на эту проклятую побрякушку, — добавила я. — Даже если фея согласится, что ей мешает взять и обмануть? Или, как ты говорил, выморозить весь мир, и тогда… какая разница? Все умрем…
— Я предложил бы оставить ее у деда или любой моей сестры, но туда нам не успеть, говорю же.
— А я и не согласилась бы, — ответила я. — Я не знаю твоей родни, они не знают Ири, и лучше уж пусть она будет при мне, чем у чужих… алиев.
Я всхлипнула и вжалась лицом в его плечо, стараясь не разрыдаться. Только бы не разбудить Ири!
— Виноват я, — негромко сказал он, гладя меня по голове, по плечам, по спине. — Я не удержался той ночью. Я разозлил фею. Значит, я и держу за все ответ.
— А что проку? — перебила я, переведя дыхание. — Что ты можешь сделать?
Воцарилось молчание.
— Ты права. Ничего, — негромко ответил Ирранкэ. — Даже хуже. Я мог умереть, я был к этому готов… Но я же чуть не убил вас обеих!
— Мы пока живы и умирать не намерены, — сказала я сквозь зубы. — Хватит. Мы так неделю будем гадать, что было бы, если… Ты думал, что не вернешься. Ты не знал и не мог знать о дочери! И о том, какой она крови… Значит, и фея не имеет об этом представления, а это уже какое-никакое преимущество, разве нет?
Он кивнул.
— Ты делал, что должен был сделать, и у тебя почти получилось, верно? А я думала, что тебя нет, ты же сказал о предчувствии. А и вернулся бы, Ири все равно только моя дочь! Ты ее увидел только что, не ты ее растил и воспитывал… Значит, решать мне.
— О чем ты?
— Раз выбора нет, мы обе пойдем с тобой, — ответила я, сжав ключ в руке. — Я не хочу жить взаперти, не хочу страшиться подойти к колодцу или напиться из родника, не хочу днем и ночью бояться за дочь! А если ты уйдешь и сгинешь еще на дюжину лет, так и будет… Оставить ее я не могу. Не с кем, а вдобавок ее где угодно может найти эта тварь, если прознает о ней! Я так с ума сойду…
— Марион, — начал было он, но я перебила:
— Я сказала, мне решать! Я не желаю жить в вечном страхе и дочери этого не пожелаю! Лучше уж… сразу. И ведь надежда есть, правда? Фею можно извести?
— Да, но я не знаю верного способа. Я слишком рано выдал себя и так и не выяснил, как можно уничтожить именно эту… И, Марион, ты права — мы оба взрослые, мы можем решать за себя… А дочь ты спросила?
— Я и так знаю, что она ответит, — вздохнула я, приподняв голову на шорох.
— Это будет весело! — раздалось из-за двери.
Наутро мы проснулись от гомона. Когда я высунулась посмотреть, что там такое случилось (Ирранкэ такое было не по чину, а с Ири я вообще теперь старалась глаз не спускать), то быстро взбежала по лестнице и кинулась к Ирранкэ. Он сильный, он сможет…
Не сможет он спасти, вспомнила я и отстранилась.
— Кухарь наш, — выговорила я. — Он вчера воды не принес…
Лицо Ирранкэ закаменело.
— Как я и думала — с конюхом решил пропустить по стаканчику. А вместо себя послал мальчишку… даже имени его не помню… Сейчас из колодца достали. Его-то за что?!
Ирранкэ закрыл лицо руками.
— Не знаю, — ответил он, помолчав. — Он наверняка касался моих коней, но это же… фея может их почуять, но тронуть не рискнет. А вы с ним не общались? Может, ты дала ему что-то? Или с Ири они поссорились… Я же говорил, прикосновения уже достаточно!
— Нет, мы разве что перебранивались… — сказала Ири, живо подобравшись к нам. — Если это про Ники, конечно. Он иногда дразнился, но мы не дрались, честное слово! Но, может, он что-то взял без спросу?
Ирранкэ молчал, глядя на свои руки, — красивые, хоть и крупные, белые как снег и наверняка такие же холодные.
— Рукавицы, — вспомнила вдруг я. — На Ники была рукавица, одна. На дорогом меху, кто-то сказал… Я видела, он такой серебристый, блестящий, как… твой плащ.
Алий вскинул голову.
— Ну конечно же… — прошептал он. — Рукавицы! Я снял их и бросил в розвальнях… У меня губа треснула на морозе, пошла кровь, и я утерся… А потом просто забыл про них. А мальчик, когда помогал запрягать для гонцов, решил, наверно, что раз я продал все это не глядя, то уж несчастных испачканных рукавиц точно не хвачусь!
