– Пожалуйста. Мне звонила мама, шесть раз. Звонила учительница Темы, два раза, это по поводу его выступления на утреннике. Звонила мама его школьного товарища, с которым они вместе готовят номер, два раза. Звонил Тема, четыре раза. Няня Кости, один раз. Ты удовлетворен?
– А последний звонок от кого?
Она с досадой вздохнула.
– Дай сюда, – рявкнул Мишаня и хотел вырвать телефон из ее рук, но она успела взять его со стола и отвести в сторону руку. Он потянулся, привстав со стула и навалившись на нее, но до телефона не достал, только сбросил на пол тарелку, из которой она ела. Куски рыбы и овощей фейерверком разлетелись по сторонам. На звон разбившейся посуды прибежал официант. Он уже не пытался быть вежливым и открыто ворчал на нас, собирая осколки. Лия заговорила с ним на испанском, вероятно, хотела извиниться, но сделала только хуже, он перестал убирать, поднял голову, выпучил глаза и выдал длинную тираду, жестами указывая то на меня, то на Мишаню, то на битое стекло на полу.
– Пошли, – приказал жене Мишаня, не обращая никакого внимания на каталонца. – На улице поговорим.
Он поднялся и посмотрел на нее нетерпеливо. Она замялась, взглянула на каталонца, который, судя по его лицу, не выдержал бы еще одного происшествия в своем ресторане, и последовала за мужем.
Каталонец принес щетку и стал подметать вокруг стола, мы с Алиной наблюдали за ним, сидя вдали друг от друга, словно чужие. В окно мне было видно Мишаню и Лию, стоявших на площади чуть поодаль от дверей ресторана; я видел, как он ходил кругами около нее, кричал что-то и махал руками, а она достала сигарету и закурила, встав, скрестив локти и вся подобравшись, как воин перед сражением.
Официант наш закончил с уборкой и, отчего-то вдруг смягчившись, спросил, не хотим ли мы чего-нибудь выпить. Я вопросительно глянул на Алину, она, нахмурившись и опустив глаза, мрачно покачала головой, мол, ей ничего от меня не нужно, а я попросил еще чаю. Он принес целый чайник, правда, совсем крошечный, чашки на полторы, с достоинством поставил передо мной чашку и сахарницу, я положил ему на поднос несколько монет в благодарность. Он не ушел, а постоял около меня, посмотрел в окно и почему-то спросил:
– У синьоры и синьора все в порядке?
Я показал жестом, мол, не совсем, а про себя подумал, какое уж тут «в порядке», если они поубивать друг друга готовы.
– Из-за чего они ссорятся? – поинтересовался каталонец.
Что я должен был ответить? Я вспомнил, как Лия упомянула однажды, что испанцы бывают очень разговорчивы и могут без зазрения совести посвятить вас в свои семейные проблемы, вероятно, именно этим объяснялся вопрос официанта.
– У них годовщина свадьбы, – сказал я.
– Α-a, теперь я понимаю, – покачал он бакенбардами.
– Не могут договориться, где отмечать, в горах или на море.
– А, это интересно.
Он снова посмотрел в окно.
– А синьор за горы или за море?
– Синьор за море.
– Α-a, ну что ж, значит, ему придется поехать в горы.
Первой вернулась Лия. Алина как раз ушла в уборную, не сказав мне ни слова, а Мишаня, я видел из окна, решал какие-то вопросы по телефону.
Она подсела ко мне и, заглядывая в глаза, коснулась моей руки:
– Что с тобой сегодня?
Я одернул руку – что она себе позволяет? – и с опаской огляделся, не идет ли Алина.
Алины не было, зато из своего угла на меня смотрел официант, глаза его, не обремененные скромностью, таращились на меня с любопытством, по-видимому, воображение рисовало ему новый сюжет. Я отстранился от Лии. Она недоуменно изогнула бровь:
– Что это значит?
– Послушай… – не скрывая раздражения, сказал я, – послушай, давай не будем… – я не мог подобрать нужного слова. Черт, неужели она не понимает: я не только не собираюсь водить с ней отношений, мне даже видеть ее невыносимо. Мишаня может накинуться на меня в любую минуту, Алина в любую минуту может порвать со мной навсегда, не говоря уже о том, что я дважды за последние сутки едва не отправился к праотцам, и все это из-за нее – и она еще думает, что я буду крутить с ней шашни?
Она прочла мои мысли на моем жестком и, вероятно, озлобленном лице. Взгляд ее изменился, в нем не осталось и намека на теплоту и участливость, с какой она подсела ко мне минуту назад. Она выпрямилась на стуле, опустила глаза, с минуту как будто собиралась духом и вдруг произнесла тоном, каким говорила со мной прежде, до прошлой ночи, обращаясь ко мне на «вы»:
– Прошу вас, поговорите с Мишей. Я знаю, он что-то задумал. Он ничего не говорит мне, но я вижу. По глазам его вижу.
От неожиданности я растерялся.
– Нам нужно три месяца. Всего три месяца. У нас все уже готово. Манель снял для нас дом, далеко отсюда, скоро мы сможем уехать туда с ним. Уговорите Мишу не предпринимать ничего эти три месяца, прошу вас! Мне больше некого просить, у меня здесь нет никого, кроме вас. Вы же видите, он меня со всех сторон обложил… Всего три месяца!..
– Но ведь через три месяца родится ребенок, – выпалил я.
– Какой ребенок? – она посмотрела с укором, словно я некстати завел речь о чем-то, не имеющим отношения к ее срочной и очень важной просьбе.
