Ему снился Кели. Снилось, что он вновь стоит перед библиотеками пашо и смотрит на статую Миллинера. Проводит пальцами по зарубкам, оставленным крюконожом на ее основании, глядит на основателя ордена пашо , высеченного из мрамора бегущим.
Миллинер бежал, выставив вперед руку, на ладони которой был открытый глаз пашо . Другой рукой он стискивал рассыпающуюся стопку вырванных страниц. Его голова была повернута назад, глаза устремлены к разрушению, от которого он спасался.
Мать Рафеля снова щелкнула языком. Рафель открыл глаза и увидел, как она скрывается за шерстяной занавеской. Свадебные браслеты на руках матери звякнули, когда она отпустила занавеску, и в комнате воцарился полумрак. Полностью проснувшись, он различил другие утренние звуки: громкое, вызывающее кукареканье деревенских петухов, крики детей за щелями высоких окон в стенах хаси. Крошечные солнечные стрелы проникали в комнату, подсвечивая комки пыли, которые потревожила мать.
В башнях пашо он всегда просыпался с рассветом. Его келья выходила на восток и рано наполнялась стерильным сиянием. Он просыпался, подходил к окну и смотрел на яркий восход, купаясь в лучах солнца, скользивших по зеркальной глади тысяч озер. Резкий, сильный свет отскакивал от воды слюдяными брызгами, плавил землю до горизонта, ослеплял и скрывал зеленые мосты Кели.
Вскоре к его двери приходил наставник, мягкий кели, вскормленный обильной рыбой озер Кели, с татуировками, утонувшими в уютных складках кожи. «Идем, пустынный пашо , – смеялся он. – Давай посмотрим, что внук Гавара‑разрушителя приготовил для нас сегодня. Сколько книг ты планируешь победить?» Для него все люди были одинаковы, джаи и кели. Лишь знание имело значение.
– Рафель? – прошептала мать. – Пашо?
Она снова щелкнула языком за занавеской, прислушиваясь к тишине комнаты.
Рафель медленно сел.
– Не зови меня пашо , мама. Я по‑прежнему твой сын.
– Может быть, – ответила она приглушенным голосом. – Но твоя кожа покрыта знаниями, и все называют меня Биа’ Пашо.
– Но я не изменился.
Мать промолчала.
Рафель сбросил одеяла и поскреб сухую, шелушащуюся кожу. Поежился. Ночью было холодно. Он забыл эту особенность Чаши, забыл, что ночи такие холодные, даже в сезон засухи. В Кели ночи были жаркими. Все было пропитано влажным теплом. Иногда он лежал в постели и думал, что если сжать воздух в кулаке, по рукам потечет теплая вода. Рафель снова почесался, тоскуя по эластичной коже, обласканной жидким теплом. Воздух в Чаше казался врагом, он напал на Рафеля, подобно его деду.
Рафель начал одеваться, закрывая острый, напоминающий острия лезвий шрифт отметок мудрости. Этот старый язык был древнее джаи, более прямой в своих побуждениях, не боящийся нанести обиду: нетерпеливый язык для стремительных, импульсивных людей. Рафель начал закреплять завязки одежды, быстро пряча ученые зацепки, испещрявшие кожу: Сотня книг, Ритуалы прибытия и выпуска, Научные принципы, Ритуалы очищения, Сущности тела, Биологика, Ритуалы кварана , Химическое знание, Наблюдение за растениями и животными, Матика, Физическая матика, Принципы строительства, Земные науки, Основные технологии: Бумага, Чернила, Сталь, Пластмасса, Чума, Производственная линия, Реактивные снаряды, Удобрение, Мыло… – десять тысяч стихотворных стансов, взаимосвязанных и закрепленных символьным ритмом, чтобы повысить стабильность. Знание в стихах, оставшееся с тех времен, когда книги было трудно делать и еще труднее защищать, с тех времен, когда пашо блуждали между разрозненными деревнями, словно случайные пушинки одуванчика, и поднимали ладони в приветствии, демонстрируя Открытое Око, прося свободы перемещений, распространяя мудрость по всем уголкам, куда их могли завести семянки‑сознания, в надежде пустить корни и основать школы, чтобы дать начало поросли новых пашо .
– Рафель?
Голос матери ворвался в его мысли. Рафель торопливо закончил одеваться и отодвинул занавеску.
– Рафель! – выдохнула мать. – Твой шарф! – И отшатнулась, стараясь соблюсти кваран .
Рафель нырнул обратно в спальню. Нашел электростатический шарф и завязал лицо. Когда вернулся, мать стояла на дальнем конце общей комнаты. Она показала на чашку копченого чая в трех метрах от очага. Безопасное расстояние. Рафель обошел очаг и сел на корточки возле чашки. Рядом была остывшая каша из сладких бобов. Угли плавали в ведре с серой водой, черные и холодные.
– Когда ты встала? – спросил он.
– Давным‑давно. Ты долго спал. Должно быть, утомился.
Рафель глотнул холодного копченого чая.
– В комнате темно. Я привык, что меня будит солнце.
Мать принялась подметать утоптанный пол соломенной метлой, тщательно избегая приближаться к Рафелю. Он смотрел, как она убирается. Еще девять дней ритуала изоляции.
Когда дед спалил Кели, он и его армия разбили лагерь на краю деревни, чтобы соблюсти кваран . Они пели песни о крови и огне, доносившиеся через пограничную зону, но не входили в деревню, пока не кончился кваран . Джаи следуют старыми путями. Глупо было надеться, что старик встретит его с распростертыми объятиями.
