На этой дороге выпало нам удивительное приключение. Целый день мы ехали, переговариваясь о вещах, не заслуживающих упоминания. Уже стемнело, и мы, меньше всего желая ночевать под открытым небом, глядели кругом, не покажется ли постоялый двор, как вдруг Лавриций пихает под локоть Ктесиппа, который, отдав должное наколейским винным запасам, весь день дремал в седле; тот, не размыкая глаз, не особенно вежливо спрашивает, чего от него надобно, Лавриций же, обзывая его благочестивым эдоном и Вакховым триумфом, нудит проснуться, чтобы взглянуть на открывшийся перед нами удивительный вид. Ктесипп, с глазами, запертыми крепче, чем буфет у скупца, бормочет, что отлично все видит и что это прекрасное место, с кипучим ключом и рощей, приютом в полдневный зной, и чем отрадней смотреть на этот уголок, тем труднее его описать, – но немилосердный Лавриций его растолкал, и сонливость сменилась удивлением, едва Ктесипп, как все мы, увидел впереди великое множество огней, подобных кошачьим глазам, которые, качаясь, стремились в нашу сторону. Нам сделалось не по себе, каждый натянул поводья; мне чудились то ли разбойники, которых следовало опасаться в этих местах, то ли конные призраки, о которых кто-то мне рассказывал, что их тут в иное время бывает больше, чем мошкары в солнечном луче, и что из-за них благоразумные люди после заката из дому не выходят. Пока я размышлял обо всем этом, косясь на своих товарищей и видя в них признаки того же смущения, Филаммон, не замедляя хода, направился навстречу огням, мы же наперебой пустились за ним; тут я понял тех философов, которые объявляют стыд корнем мужества. Когда мы смогли, приблизившись, разглядеть все в подробностях, нашим взорам предстали человек десять пеших, закутанных в черное и с пылающими факелами в руках; за ними неспешно выступали мулы в черных чепраках, таща дроги, убранные дорогими тканями. За дрогами шла женщина, по видимости молодая, но укрытая платом, так что ни одной черточки ее не было видно, а за нею – еще человек десять с факелами. Видя все это, я успокоился насчет разбойников, но не насчет призраков, тем более что некоторые из этих встречных что-то пели тихим и унылым голосом, как то в обычае у неприкаянных душ. Филаммон, спешившись, назвал себя и спросил, кто они и что делают в этих пустынных местах. Никто ему не откликнулся, процессия шла мимо, с тем же пеньем и треском факелов, лишь один молодой человек благородного вида, из тех, что замыкали шествие, отделился от толпы и молвил:
– Дама, которую вы видите идущей за дрогами, – несравненная Ахантия, а в дрогах покоится тело мужа ее Кинегия. Идем мы нескоро, так что я поведаю вам их историю, как из учтивости, которой я обязан, так и потому, что не подобает нам скрывать ничью славу.
В Никее жил Кинегий, человек, не обделенный ни знатностью рода, ни богатыми имениями, ни доблестью, способной возвысить знатность и облагородить богатство. Молодость провел он в военной службе, а когда пришел срок, выбрал себе в жены Ахантию, дочь его сограждан, славную и красотой, и добронравием. Нерушимым счастьем наслаждался их дом, и супруги соревновались друг с другом в добродетели. Спокойно жительствовал Кинегий в Никее, наслаждаясь благородной праздностью и забыв о тревожных утехах честолюбия, когда из многих достойных выбрал его взор Цезаря, дабы вернуть печалям и превратностям военной службы.
Кинегий отправился в Памфилию, где его попечению была вверена большая область, доселе спокойная, ныне же, будто ради испытания его доблести, одолеваемая всеми невзгодами войны и ежечасно тревожимая наглостью разбойников-исавров. Эти люди, свою дикость считающие божественным даром и хранящие ее, как единственное наследие, презирают милость, не боятся правосудия и, будучи подданными императора, живут посреди его владений, словно окруженные враждебными племенами. Долго без помех промышляя разбоем в Киликийском проливе, они вынудили всякого кормчего отвести корабль подальше от берегов, так что в этих краях, прежде полных парусами и любезных Меркурию, не осталось ничего дороже голых скал, на которых эти люди сидели в ожидании добычи.