Когда царь персов подступил к крепости Реман, привлеченный рассказами перебежчиков о хранящемся там добре, и принял ее из рук перепуганной стражи, он велел опустошить эти стены, чтобы в них ничего не осталось, и следил, как солдаты волокут к нему пораженных ужасом женщин и цепляющихся за них детей. Он приметил одну женщину, чье лицо было закрыто черным платом, и спросил, кто она такова. Услышав, что это жена Краугазия, и помня, что это человек, выделяющийся знатностью, славою и влиятельностью среди нисибисских магистратов, он обратился к ней благосклонно и обещал, что ей окажут приличествующее почтение и что честь ее среди персидского лагеря столь же будет безопасна, как в родительском доме. Он слышал, что муж влюблен в нее со всею пылкостью, и задумывал этой приманкой добыть Нисибис. Оттого он обнадежил ее, суля скорую встречу с мужем, а чтобы оказать великодушие, велел не чинить обид девам, преданным христианскому служению, коих в Ремане обреталось много, и позволить им блюсти свое благочестие невозбранно.
Во все время, как персы стояли под Амидой, жена Краугазия, хотя и находила во всяком почтение и готовность предупредить любые ее желания, томилась, однако же, тоскою, разлученная с мужем и одинаково тяготясь мыслями о вдовстве и новом браке. Потому она решилась отправить доверенного слугу, чтобы он, перебравшись через горы Изалы и пройдя меж двумя сторожевыми крепостями, Маридой и Лорне, явился в Нисибис с вестями. Она сочинила длинное, обдуманное письмо мужу, начав с того, что хотела бы получить не грамотку с ответом, но его самого. Она говорила, что если он не знал доныне, пусть узнает от нее: она в плену; но пусть не возненавидит ее, как гонца с дурными вестями, ибо тогда следующая весть о ней будет последней; что она проводит долгие ночи на холодном ложе, выбирая между смертью и Персией, и смеется над той порой, когда смерть мнилась ей худшим несчастьем; что персидские юноши спорят о ней, словно она вдова, и понукают забыть о муже, но она не хочет пережить свою верность; что при восходе солнца она глядит на горы, откуда он должен появиться, глядит и на закате, перебирает все беды, какие могли быть ему помехою, и боится их всех, словно сердцу мало одной; что если бы весь Реман, от подвалов до башенных венцов, был полон царскою казною, она не колеблясь отдала бы его ради встречи с мужем; что увидеть ее вновь зависит единственно от его желания. Напоследок она призывала его, если он не хочет прийти, чтобы порадовать ее глаза, пусть придет хотя бы их закрыть.
Посланец лесными тропами благополучно добрался до Нисибиса, где, приведенный под стражей в совет, рассказал, что госпожи своей с самого взятия Ремана не видал, а думает, что в неволе или умерла, а сам бежал из плена и блуждал по пустыням, прячась от персов, и впоследок добрался до Нисибиса. Его отпустили; он пришел к Краугазию и передал письмо вместе с предметами, знакомыми только ему с женою. Прочтя ее письмо, Краугазий долго безмолвствовал, погруженный в раздумья, а потом сочинил ответ. Он говорил жене, что Бог милостив; что нет такой глубины, из которой бы Его рука не подняла несчастного; что он мучится ее мукой, но не может изменить городу, уйти к персам и на проклятиях сограждан основать семейное счастие. Засим он с нею прощался.
На этом месте Македона окликнул Ференик, обещая ему уши надрать за какие-то упущения, и он пустился опрометью, оставив повесть недосказанной.
На другой день мы с Леандром стояли на улице, снова рассуждая, что будет, когда Филаммон скажет свою речь. Мимо проходили наши знакомые, каждый твердо знал, что будет. Начался спор о Филаммоне и его могуществе, в котором мы наконец обнаружили себя посреди притчи о человеке, который, явившись в чужой город, велел за свой счет осушить пруд, объявляя, что уронил туда перстень с фамильным сапфиром, и благодаря этому вошел в лучшие дома и женился на дочке самого богатого человека в городе; когда мы спросили рассказчика, куда он клонит, оказалось, что он и сам не помнит. Явился и Флоренций, который с того дня, как разгласилось обещание Филаммона, держался с удивительной важностью, словно был случайным свидетелем ночных волшебств и принужден хранить о них молчание. От его вида мне делалось досадно и хотелось его разозлить насмешками, но я говорил себе, что потом стыдно будет. На мое счастье, показался из соседней улицы Македон, которого мы, призвав криками, просили рассказать, чем дело кончилось с Краугазием и его женой. Начав, где остановился (Флоренцию мы обещали потом пересказать начало), рассказал он вот что.