Я редко когда верила всем историям, которые мне ведал «первый Павел», но теперь я начинала понимать, что существует в мире такой типаж людей, с которым вечно что-то происходит, совершенно необыкновенное, о чём они рассказывают по прошествии времени слишком просто, нарочито. Это часть их харизмы, к которой липнет много удивительного. Я посмотрела на купола церкви. Может, тот человек и не врал, может, он и говорил правду, но дело в том, что для меня это было слишком. Обилие удивительных историй утомляет восприимчивое сознание и усложняет жизнь. Когда налопаешься сладкого, начинается изжога и хочется забыться целительным сном, только это невозможно. Пока очаг боли не пройдёт, забыться не получится и не будет сил ни для сна, ни для апельсинов по утрам.
Либо эти типы рассказывают тебе удивительные истории, либо ты сама начинаешь их создавать. Одно из двух. При условии, если ты не сошла с ума, а если первые симптомы появляются, пора становиться тем, кем ты являешься, а не Алисой в Стране чудес.
Быть тем, кому этот тип людей купит упаковку презервативов, и уходить тут же.
И сохранить свою жизнь.
Петербург томился в жаре. Конец мая играл всеми гранями и приводил жителей города в разные состояния. Один из классов прямо высыпал на улицы и площади Пальмиры.
Речь о бичах.
На площади Восстания, рядом с круглым выходом из метро на невысоком выступе один за одним (всего я насчитывала около восьми изо дня в день) лежали солдатиками бомжи, они грелись на солнце, разлагались. Своеобразный пляж. Рядом стояли бутылки с кефиром, из-за угла доносились крики уличных музыкантов, играющих когда как, но в основном плохо.
Бичи загорали, ждали подаяния. Напротив одного из центральных соборов их сидело около десятка на колясках для инвалидов, рядом валялись мандарины, немного хлеба и те же самые упаковки кефира. Совершенно безобидные ребята.
Помню, как однажды в патио (внутреннем колодце старых пятиэтажек) под самодельным навесом в углу пряталась от летнего дождя женщина в лохмотьях. Каждое утро её увозил оттуда такой же мужчина. Думаю, они были парой. Дама всегда передвигалась на инвалидной коляске. Раньше, пока я не знала о существовании этого человека, я выходила в патио бить дешёвые столовские тарелки. Мне нужно было выплеснуть куда-нибудь гнев, и владелец заведения, которому принадлежало патио, разрешал мне проходить порой подобную терапию. Фарфор чудесно разбивался о кирпичную стену, я правильно замахивалась и потом наслаждалась мигом разъединения частей. Никого в патио не было.
А потом появилось существо, и не просто появилось, оно там стало проживать спокойно каждую ночь, прятаться от дождя и ожидать свою половину, когда она заберёт её на следующее утро, и они продолжат прогулки по Петербургу в поисках денег или еды. Больше я не выходила в патио и не разбивала тарелки, я старалась пить пару раз в день успокоительные на валериане. Двадцать капель на пол-стакана и, кажется, порядок. Не дело разбивать свой гнев о стену, что защищает бездомную.
Как-то раз в Староневском районе я обратила внимание на идущих мне навстречу трёх бичей: двое мужчин и дама. Все ссорились. Я пыталась сразу же понять, по какому предмету. Дело было в худом букете искусственных цветов. Дама вертела его в руках и всё сомневалась, нести его дальше с собой или нет, а мужчины не понимали, в чём тут можно сомневаться. Наконец она подошла к первому попавшемуся подоконнику и бросила туда цветы.
– Правильно, – сказал один.
– Давно пора было так сделать, – отозвался громко второй.
Дама не казалась опечаленной или, наоборот, радостной, скорее задумчивой. Команда на обращала ни на кого внимания, но внутри их мира тоже происходили разного рода события, пусть и мелкие.
О, на улице было ужасно. В другой день я шла вдоль Гражданской, приближалась к узкому каналу. Солнце находилось в зените, у меня закружилась голова, я подошла к железным перилам и посмотрела вниз на воду в мелкой ряби. Она была мутного тёмно-зелёного цвета, под лучами казалось, с мелкими светлячками. Я присмотрелась: на дне хранился целый склад посуды. В основном поварёшки, вилки и битые, как сейчас мы их называем, боулы; голов Модильяни не находилось. На дне канала всегда можно было устраивать посиделки и кормить всякую нечисть. В такую жару эта посуда меня завораживала. Металл поварёшек блестел и в канальной пыли казался интересным.
Наверное, большая часть вен Петербурга украшена посудой. Как такое может быть? Что, люди от нечего делать просто подходили и подходят вплотную к воде и кидают туда кухонную утварь по традиции?
Жара стояла нешуточная. По вечерам на улицы выходили компании фольклористов. Я всё изучала в сумерках Старо-Невский и вдруг услышала приближение аккордеона, а вместе с ним человек двадцать, певших русские народные, залихватские.
