Алмазная пыль полностью

Сразу же появилась тетя Рут — губы напряжены, волосы затянуты туже обычного — готовая принять на себя внезапно возникшую боль. Позвонили из части и попросили ее прийти (не представляю, как они ее нашли). Кто-то говорил мне, что есть инструкция, предписывающая присутствие кого-нибудь из близких, который мог бы плести чепуху о том, что погибший солдат теперь ангел, что он рядом с богом, или что-то вроде этого.

На соседней подушке всё так же спокойно похрапывал Арик. Образ Лиора рассеялся. Я закрыла глаза, пытаясь удержать его. Подожди, братик, просила я. Еще минутку. Только ночь возвращает тебя к жизни. Дай мне еще пару мгновений… Он улыбался и дергал меня за косы, звал меня на урок шахмат, пел о сапожнике и сапожнице: «Ловко гвоздик я забью, посмотри на мой шнурок. Лишь в убытке молоток…» А потом, как всегда, уходил, равнодушный к моим мольбам. Его лицо уменьшалось, становясь прозрачным, размытым, пока совсем не исчезало в сером облаке.

Я закуталась в одеяло и попробовала посчитать — неважно, что. Что-нибудь посчитать, чтобы опять заснуть. Прищепки, бананы, кошек, взрывающиеся джипы. И тут вновь затрезвонил телефон. Кто-то очень хотел меня найти. На этот раз я приняла решение мгновенно. Сбросила одеяло, вышла и сняла трубку телефона в соседней комнате.

— Алло, кто говорит?

— Габриэла? Данке гот, что ты здесь делаешь? Где папа?

Дедушка Макс. Всего лишь дедушка Макс. Мне следовало догадаться. Папа рассказывал, что в последнее время ему трудно заснуть, и он звонит ему в самое неподходящее время.

— Ты забыл, дедушка? — Облегченно вздохнула я. — Он в Париже, на конференции. Тебе что-нибудь нужно?

Про конференцию в Париже мы рассказывали дедушке, когда папа ложился в больницу на горе Кармель.

Дедушка не ответил. Я подозревала, что он прекрасно знает, что такое этот папин «Париж». Но, выполняя папины указания, продолжала разыгрывать комедию.

— Папа же сам сказал тебе, что уезжает, — поторопилась я оправдать ложь. — Очень важная конференция хоровых дирижеров. Я присматриваю за его домом. Что-то случилось?

— С кем ты?

— А что такое?

— Отвечай — ты одна?

Ну, дает дед!

Из другой комнаты донесся храп.

— Зачем тебе?

— Я прошу ответить, это важно.

— Да одна я, совсем одна, дедушка.

(В конце концов, этот Арик — всего лишь случайный партнер для секса.)

— Ты не врешь?

— Сказать по правде, у меня тут девушки из ансамбля Зигфрида, — попыталась я пошутить. — Все до одной.

Девушки Зигфрида были любимыми девушками деда. Давно, когда бабушка Йона еще приглядывала за ним, он, скрываясь от нее, рассматривал в старых журналах фотографии этих стройных девушек, которые, подняв ногу под углом, идеально обнажавшим стройное бедро, улыбались вечности.

— Что мне делать? Скажи мне — что? — в его голосе слышалось отчаяние.

— Что тебе нужно, деда?

— Мне нужен твой отец, но если он в Париже… Это плохо, не гут.

— Может, поговоришь с тетей Рут? — Пустое. Ни малейшего шанса, что он захочет говорить со своей старшей дочерью. Он любил Рут, как опытная мышь любит сыр в мышеловке. Издали и недоверчиво.

— Рут, — гневно выдохнул он. — Что ты выдумываешь, траут (дорогая)! Нет, только не Рут! Что же мне махен?

— Ты пугаешь меня, деда! Хочешь, я приеду к тебе?

— Ну, хорошо… — он странно вздохнул, — да, приезжай. Но шнель, Габи, зеер шнель!

Когда дедушка волнуется, он путает иврит с немецким. Хоть дед и приехал в Страну давно (аж в начале тридцатых годов, когда нацисты еще не шагали по улицам его Вены), немецкий язык всё еще жив в нем. Здесь прошла его молодость, иврит — язык, с которым он взрослел, на котором учился. «Я влюбился в иврит, — говорил он. — С его помощью я делал своих детей, у меня внучка ругается на иврите, но думать — это я могу только по-немецки». Он хорошо запомнил не только язык. Австрийские колбаски кнак вурст издающие треск, когда их кусаешь, и пирожные занекухе и биненштих он тоже помнил очень хорошо…

— Габи! Ты кумен? Битте! (Ты приедешь? Пожалуйста!) — Дедушка не отступал.

На меня тучей навалилась усталость.

— Сейчас четверть четвертого, дедушка, — попыталась я отвоевать остаток ночи. — Если это не срочно, я подскочу к тебе утром, хорошо?

— Нет! Это невозможно, ты должна приехать сюда сейчас же, только шнель! — быстро прошептал он, глотая слова, будто опасался, что силы зла расположились вдоль линии, соединяющей его лабораторию в Герцлии и дом моего отца в Рамат а-Шароне, и подслушивают.

— Битте, — умоляюще пробормотал он, — ты нужна мне здесь. Сколько времени тебе нужно, чтобы приехать?

Чтобы мой дед умолял?!

— Ты плохо себя чувствуешь, дедушка? Позвонить доктору Бергеру?

Он помолчал, как будто считал себе пульс, потом сказал:

— Ну, нет, всё в порядке, я в порядке. Но кое-что здесь нужно привести в порядок.

Если не дедушка, то, может быть, это его вечный спутник Якоб-Газета? Так или иначе — я решила ехать и стала шарить в поисках туфель и одежды, которую мы с Ариком разбросали в порыве страсти тремя часами раньше.