Он исчез, чтобы всегда оставаться со мной.
Я вдруг вспомнил, что где-то там, в саванне, остался одноглазый Мбуту и его отряд. И где-то поблизости есть передатчик, значит, можно вести переговоры.
Катер «Медуза» разворачивался на восток.
В Нкота-Кота входили регулярные войска маршала Нкелеле.
Я никогда не думал, что война в Африке будет мне столь близка. На моем веку я видел много войн, и локальных, и масштабных. Надо мной трясся после практически прямого попадания ядерной боеголовки потолок генштабовского бункера, мой самолет атаковали над Турцией курдские истребители, в меня три раза стреляли. И то, что происходит на далеком континенте, в моем возрасте не должно бы меня трогать.
Но я смотрел сводку новостей, и чашка с кофе — настоящим, натуральным, без всякой синтетики дрожала в моей руке.
Я видел, как в Виндхуке сжигают мозамбикских военнопленных, согнав их на площадь и облив горючкой из шлангов.
Я видел, как миссия Красного Креста в Ботсване складывает под навес тела детей, убитых карателями Нкелеле после набега на Фрэнсистаун.
Я видел, как кибертанки атакуют подразделение кенийской армии в саванне и зебры мечутся меж раздавленных трупов и горящих механических чудовищ.
Я видел, как малавийские десантники отрубают головы пленным конголезцам перед объективами камер.
Война — омерзительное занятие даже для взрослого человека. Но я видел, как и с той и с другой стороны воюют дети двенадцати лет. Да что дети — на этой войне воюют даже обезьяны!
России не привыкать наводить порядок в мире. В середине прошлого века мы это сделали, и сделали успешно.
Да, я стар. Но это не значит, что я должен лежать на диване, глотать гормоны и рассуждать о былом с привычной для стариков категоричностью: вода, мол, в наше время была мокрее. Японцы в прошлый раз назвали меня ястребом на покое. Цветисто, но верно. Не вороном — ястребом.
Что ж, я буду ястребом.
Это хорошая птица.
В десять утра я позвонил бывшему начальнику Генерального штаба генералу армии Докучаеву.
— Ильич?
— Приветствую, Владимир Владимирович.
— Ильич, надо поговорить. Пригласи наших Сомова, Проценко и Локтионова. Ко мне в три часа, только сначала свяжись со мной.
— Договорились, Владимир Владимирович.
Здесь осталось немного людей, которым я доверяю. Докучаев, бывший председатель КГБ Сомов, его бывший первый заместитель Проценко и бывший начальник Техконтроля Локтионов. Все бывшие. Но все — Настоящие. Настоящие с большой буквы.
Может быть, когда-то я делал что-то не так. Скорее всего, такое было. И не раз.
Что ж, хороший шанс исправить ошибки.
Это в самом деле страшно, когда ты понимаешь, что человек, пришедший на встречу с тобой, наполовину бездушный механизм. Или, что еще страшнее, механизм с душой. Он смотрит на тебя через какие-нибудь фильтры или линзы, пропускает звук через звукодатчики, анализирует беседу, а ты думаешь: а ну как у него сейчас замкнет контакты или полетят плавкие вставки? Я мыслю архаично, нет у них там никаких плавких вставок или предохранителей в обычном понимании, но что-то же есть, что может полететь…
А где тонко, там и рвется.
В три часа все были у меня. Грузный Проценко, живчик Локтионов — надо же, усы отпустил! — старый брюзга Сомов и Докучаев, мой верный, честный и храбрый Ильич. Нам принесли китайский чай с рогаликами, и я велел не беспокоить и отсылать всех.
— А если президент? — уточнил референт, нахальный парень с замашками кинематографического — тьфу ты, стереографического — героя.
— Его отсылай дальше всех.
Гости захохотали. Нынешний президент, тупая тряпка, держался только за счет силовиков, вернее, за счет очередного силовика, который находил силы и способности подмять под себя на некоторое время остальных. Давешний путч едва не выкинул господина президента на помойку, но все утряслось и вернулось на круги своя… Как и любое уважающее себя дерьмо, господин президент радостно всплыл, роздал ордена и звания, устроил банкет, повысил пособия…
В детстве мы таких мочили. В сортире.
— Разговор у меня простой, — начал я, размешивая в чашке сахар. Сахар, кстати, я также предпочитал обычный, тростниковый или свекольный. Лучше тростниковый, кубинский. Никаких аминокислот, никакой химии-физики… — Мы тут все хорошие, уважаемые люди. Мудрые. Понюхавшие и пороха, и дерьма, и еще много чего в этой жизни. Поэтому будем говорить без обиняков, конкретно. Что вы думаете о ситуации в Африке?
— Племянник у меня там, — вздохнул Локтионов. — Майор-десантник, второй год уже в наемниках… В Кении…
— Дрянь дело, — сказал Проценко, кроша рогалик в толстых пальцах. — Они там с ума посходили, Владимирыч. Уж не знаю, до чего еще додумаются…
— А не пора ли эту чехарду прекратить?
— Серьезно? — поднял глаза Сомов. — У нас нет возможности. Вот когда Ильич сидел в Генштабе и гонял взад-вперед дивизии, было совсем другое дело. А сейчас…
— Ну, не прибедняйся. Скажи еще, что в армии вас не любят и не ценят.
