Форкерей подступил ближе к порогу, вскинул руку и растопырил пальцы. Со спокойным выражением лица он ожидал возвращения дрона. Мы, как обычно, смотрели на него. Пауза затянулась, и только тогда мы заподозрили, что что-то не так.
Следующая комната пряталась во мраке. Ни следа красного огонька.
– Камера… – проронил Форкерей.
Взгляд Чайлда метнулся к ультранавту:
– Что такое?
– Она прекратила передачу. Я не могу ее отыскать.
– Это же невозможно!
– Сам знаю. – Лицо ультра исказилось от страха, который он безуспешно пытался скрыть. – Она пропала.
Чайлд шагнул в темноту за порогом.
Я восхитился его мужеством – и вдруг ощутил, что пол под ногами содрогнулся. Краем глаза успел заметить стремительное движение – так бывает, когда моргаешь.
Задняя дверь, впустившая нас в очередное помещение, с лязгом закрылась.
Селестина рухнула навзничь. Перед ударом она застыла в дверном проеме.
– Нет! – выдавила она, громко стукнувшись о пол.
– Чайлд! – позвал я, зачем-то повысив голос до крика. – Оставайся где стоишь – у нас проблемы!
– Какие?
– Дверь позади закрылась и придавила Селестину. Она пострадала…
Я опасался худшего – тяжелая дверь могла оторвать ей руку или ногу, но, по счастью, все было не настолько серьезно. Ребро двери прокатилось по штанине скафандра и сточило добрый дюйм армированной ткани, но сама Селестина не получила ни царапины. Более того, поврежденная часть скафандра сохранила герметичность, система управления осталась в целости, передвижениям ничто не мешало.
Уже взялись за работу ремонтные механизмы скафандра.
Селестина села.
– Со мной все в порядке. Удар был сильным, но, насколько я вижу, повреждения несущественные.
– Уверена? – уточнил я, протягивая ей руку.
– Полностью, – ответила она, поднимаясь на ноги самостоятельно.
– Вам повезло, – сказал Тринтиньян. – Вы лишь частично перегораживали проход. Иначе, боюсь, дверь нанесла бы вам куда более серьезные раны.
– Что стряслось-то? – спросила Хирц.
– Наверное, Чайлд виноват, – заметил Форкерей. – Едва он вошел в следующую комнату, дверь начала закрываться. – Ультра сделал шаг к открытому дверному проему. – Что там с моей камерой, Чайлд?
– Понятия не имею. Ее тут нет. На полу ни следа обломков, и нет никаких признаков устройства, которое могло бы ее уничтожить.
Наступившую тишину нарушило пыхтение Тринтиньяна.
– На мой взгляд, это все не лишено некоего извращенного смысла.
– Да неужели? – процедил я.
– Да, мой дражайший друг. Подозреваю, что Шпиль терпел присутствие камеры, заманивая нас, внушая, если угодно, ложную уверенность в наших силах. А теперь он решил, что мы способны обойтись без технических подручных средств. Он больше не позволит нам получать предварительные сведения о помещениях за дверями впереди. И вернуться не разрешит, пока мы не разгадаем текущую загадку.
– Хотите сказать, он меняет правила на ходу? – спросила Хирц.
Серебряная маска доктора повернулась в ее сторону.
– О каких правилах вы говорите, Хирц?
– Не грузите меня, док. Вы же поняли, что я хотела сказать.
Тринтиньян погладил пальцем визор шлема в области подбородка:
– Честно говоря, сомневаюсь. Разве что вы допускаете, что Шпиль до сих пор придерживался какого-то набора инструкций. Уверяю вас, вы предельно далеки от истины.
– Нет, – возразил я. – Хирц кое в чем права. Правила существуют. Мы ведь знали, что Шпиль не потерпит никакого физического воздействия. Знали, что он не пустит нас дальше, пока мы все не соберемся в одной комнате. Как по мне, это совершенно четкие правила.
– Тогда как быть с дроном и с дверью? – спросил Чайлд.
– Полагаю, выводы Тринтиньяна разумны. Шпиль заманивал нас, побуждая считать, что все организовано по правилам. Но больше у нас нет ни малейшего резона так думать.
Хирц кивнула:
– Отлично. Каких пакостей прикажете ждать?
– Не знаю. – Я выдавил улыбку. – Узнать можно только одним способом – двигаться дальше.
Мы оставили позади еще восемь комнат, на решение задач в каждой тратили от часа до двух.
Пару раз возникал спор по поводу того, не пора ли развернуться восвояси (заводилой выступала Хирц), но задачи, которые подкидывал Шпиль, поддавались решению, в них не было ничего экстраординарного. Так что мы продолжали путь. Комнаты в большинстве своем пустовали, однако иногда появлялись узкие, забранные решетками окна, прикрытые вдобавок панелями из материала, явно более прочного, нежели стекло или даже алмаз. Порой сквозь эти окна проглядывали сумрачные внутренние помещения Шпиля, а разочек нам удалось бросить взгляд наружу и получить представление о том, насколько высоко мы поднялись. Форкерей, отслеживавший наше передвижение по инерционному компасу и гравитометру, сказал, что, считая от первой комнаты, мы взобрались на пятнадцать метров по вертикали. Звучало не слишком внушительно: до вершины оставалось более двухсот метров. Несколько сотен комнат… Неужто и впредь каждая новая будет подсовывать задачу похлеще, чем предыдущая?
А двери явно становились все меньше.
Уже приходилось в них протискиваться. Конечно, каждый скафандр мог менять форму, но у компактности имелись свои пределы.
