– Сомневаюсь, что он как-то улучшил твои способности.
– Как знать… – Она помолчала. – Чего ты добиваешься, Ричард?
– Ничего. – Вопрос меня обидел. – Я просто…
– Решил поболтать?
– Ты против?
– Уж прости, но я не в настроении для светской беседы. Место не слишком подходящее, да и как-то не хочется общаться с человеком, стершим меня из памяти.
– Ты поверишь, если я скажу, что мне и вправду жаль?
По ее тону нетрудно было догадаться, что эта фраза застала Селестину врасплох, что она ожидала каких-то иных слов.
– Так теперь ты сожалеешь, да? Удобно, обстоятельства располагают. А когда стирал, не сожалел?
Я замялся, подбирая ответ, который не был бы чересчур далек от истины.
– Можешь не верить, но я подавил воспоминания потому, что продолжал тебя любить. Других причин не было.
– Удобно, – повторила она. – Не находишь, что это выглядит нелепо?
– Нелепо – не обязательно ложь. В чем я виноват, Селестина? Мы любили друг друга, этого ты отрицать, надеюсь, не будешь. Из-за того что встало между нами… – Внезапно у меня с языка сорвался вопрос, который я мысленно задавал себе все эти дни. – Почему ты не связалась со мной снова, когда стало ясно, что ты не летишь на Ресургем?
– Потому что мы прервали отношения, Ричард.
– Но ведь мы расставались по-дружески. Если бы не ресургемская экспедиция, нам вообще не пришлось бы расставаться!
Селестина тяжко вздохнула:
– Ну, раз ты спрашиваешь… На самом деле я пыталась связаться с тобой.
– Правда?
– Пыталась, и вдруг узнала, что ты удалил меня из своей памяти. Как по-твоему, Ричард, что я должна была почувствовать? Ты стер меня, как какую-то мелкую, незначительную подробность, бесполезный пустячок, милый, но ненужный… Ты сам бы не обиделся?
– Дело вовсе не в этом. Я просто не рассчитывал увидеть тебя снова.
Она фыркнула:
– И не увидел бы, наверное, если бы не вмешался заботливый старина Роланд Чайлд.
Я постарался подавить эмоции:
– Он пригласил меня потому, что в детстве мы с ним увлекались решением загадок. Полагаю, тебя он позвал как человека, обучавшегося у жонглеров образами. На наше совместное прошлое Чайлду наплевать.
Ее глаза яростно сверкнули:
– А тебе не наплевать?
– На мотивы Чайлда? Наплевать, естественно. Они меня совершенно не интересуют и не заботят. Сейчас меня волнует вот это. – Я похлопал ладонью по вибрирующему полу.
– Здесь много тайн, Ричард.
– Что ты хочешь сказать?
– Ты не заметил, что… – Она посмотрела мне в глаза, будто собираясь в чем-то признаться, но потом покачала головой. – Проехали.
– Чего я не заметил, Селестина?
– Тебе не пришло в голову, что Чайлд уж как-то подозрительно хорошо подготовился к штурму?
– Ну, как по мне, к штурму такой штуковины, как Кровавый Шпиль, нельзя хорошо подготовиться.
– Я о другом. – Она провела пальцами по ткани своего комбинезона. – Возьмем хотя бы снаряжение. Откуда он знал, что мы не сумеем проделать весь путь в нормальных скафандрах?
Я пожал плечами – теперь, без громоздкого облачения, этот жест вновь обрел смысл.
– Может, он сумел вытащить кое-какие сведения из Аргайла, пока тот был жив?
– А что насчет доктора Тринтиньяна? Этому упырю абсолютно безразличны все загадки Шпиля. Он до сих пор не участвовал ни в одном обсуждении головоломок. Тем не менее уже успел доказать свою полезность, не так ли?
– Что-то я перестал тебя понимать.
Селестина прикоснулась к шунту:
– Я вот об этом. Вспомни нейронные модификаторы. Их вживление контролировал не кто иной, как Тринтиньян. Я уж не говорю про руку Форкерея и про медицинское оборудование на борту шаттла.
– Все равно не понимаю, куда ты клонишь.
– Понятия не имею, на какие рычаги надавил Чайлд, чтобы привлечь доктора. Думаю, банальным подкупом не обошлось. Есть у меня одна крайне неприятная мыслишка… А все вместе указывает на еще менее притягательную возможность.
Признаться, я начал утомляться. Впереди ждала загадка очередной двери, и сейчас мне было не до параноидальных теорий.
– Какую возможность?
– Чайлд знает слишком много об этом месте.
Следующая комната, неверный ответ, немедленное наказание.
По сравнению с ним кара, постигшая Форкерея, выглядела детской шалостью. Помню металлический блеск механизмов, что полезли из люков, возникших в доселе гладких стенах; на сей раз Шпиль выдвинул не штыри, а громадные клещи и зловеще изогнутые на концах ножницы. Помню выплеск алой артериальной крови, тугие струи в воздухе, точно развернувшиеся знамена, осколки раздробленных костей, барабанящие шрапнелью по стенам. Помню нежеланный и жестокий урок по анатомии человеческого тела, помню изящество сочленения мышц, костей и сухожилий и ту жуткую легкость, с какой их рассекли, нарезали на кусочки хирургически острые металлические инструменты.
Помню дикие крики.
Помню неописуемую боль – прямо перед впрыском обезболивающего.
Позднее, когда появилось время осмыслить случившееся, никто, по-моему, не порывался обвинять Селестину в том, что она снова ошиблась. Модификаторы Чайлда внушили нам искреннее уважение к ее способностям, и, как и в прошлый раз, второй ее вариант оказался правильным и открыл дорогу к выходу.
К тому же…
