И быстрым непочтительным шагом направилась к выходу.
– Эй, – окликнула матушка, – а фамилия?
– Господь знает.
В другой раз ответ был бы сочтен издевательским, но сейчас в матушкиной деревянистой ладони лежали деньги – тысяч десять? Двадцать? Много. И екнуло сердце взять себе – мужу-то и пятисотенной хватит, он ведь сам говорит, что главное – от сердца.
А старшенькой поступать.
Господь смотрел с высей храмовых лукаво. Определенно он знал будущее.
К утру потеплело. И снег сменился дождем, который то усиливался, словно тучи тужились в отчаянной попытке поскорее избавиться от лишней влаги, то почти затихал. Дождь занавесил окна серостью, и Саломея поняла, что не хочет вставать.
В огромной – квадрат с ребром в два с половиной метра – кровати было тепло. Пусто.
Безразлично.
Саломея открывала глаза, борясь с собою же, но освинцованные веки тотчас слипались. Ее охватывало безразличие ко всему – этому дому, людям, его населявшим, вместе с их секретами, к убийству и убийце, искать которого Саломея не обязана.
Зачем искать – зима наступила.
Вот она, за окном, серогривое чудовище, скребется мягкими когтями, просится в дом, и если бы у Саломеи оставались силы, она бы открыла окна – все-все окна – пусть холод выметет гниль этого места.
– Эй, подъем, – ледяные пальцы Далматова сжали шею.
Саломея вяло шевельнулась: это его дело, пусть сам и разбирается. А она полежит под теплым одеялом и если получится, то заснет. Сны добры к Саломее, они возвращают в прошлое, к белому-белому дому с синей крышей. Волны черепицы стекают с конька и загибаются, делая дом похожим на пагоду. Во дворе астры расцветают, желтые хризантемы и капризные розы сорта «Дамаск».
– Лисенок, ты что, болеть вздумала?
Та же рука – холоднющая – легла на лоб.
– Отстань, – сказала Саломея и попыталась зарыться в подушки.
Она не больна. Просто зима. И запределье. Далматов должен понять, он ведь сам такой же, искореженный.
– Подъем!
Одеяло слетело на пол. Следом и подушка отправилась. Дождь нашептывал, что это не имеет значения. Зачем вставать, Саломея? Лежи. Отдыхай. Ты так устала…
Ее подхватили, взвалили на плечо, неудобное, острое. Поволокли куда-то. Безо всякого почтения бросили в пластиковый поддон душа и закрыли кабину. С потолка хлынула вода. Много воды. Чудовищно много. Тропический ливень клокотал, облизывая шею, плечи, руки. И жар постепенно приводил в сознание.
– Но не в одежде же! – Саломея поднялась на корточки. В спину тарабанили тугие плети воды, они же стекали по плечам и шее. Воздух приходилось хлебать ртом, а мокрая пижама весила, казалось, центнер. Или все два.
Выпутавшись из нее, Саломея добавила температуры. Уж если душ, то горячий, почти кипяток.
Папа смеялся, что рожденная в огне – не сгорит.
В дверь вежливо постучали.
– Эй, ты там не заснула? Полотенце принести?
– Нет. Да. В смысле, не заснула. Принеси.
Хорошо. Покрасневшая кожа болезненно принимает прикосновения. Веснушки, которые исчезли было, проступают на кистях рук, запястьях, карабкаются на предплечья и плечи, и леопардовая шкура – лучшая защита от депрессии.
Наверное, стоит сказать Далматову спасибо.
Как-нибудь потом.
Саломея выключила воду, но еще некоторое время стояла, глядя, как белые вуали пара сползают с ее кожи. А вода в поддоне не спешила стекать. Добравшись до косточек, она замерла и теперь если опускалась, то крайне медленно.
Сток забился.
Чем? После смерти Веры в комнатах не жили. И душем соответственно не пользовались. Но ведь забился он не сразу? И что это значит?
Приоткрыв дверь, Саломея высунула руку, нисколько не сомневаясь – Далматов рядом. В руку сунули полотенце и предупредили:
– Кофе стынет.
– Выйди, – попросила Саломея. – Только недалеко. Дело есть.
Полотенце было достаточно широким и длинным, чтобы обернуть вокруг тела дважды. Хвостики, во избежание инцидентов, Саломея сжала в кулак.
Выбиралась она из кабины боком.
– Там слив засорился.
Вода стекала с волос, с ног, расплываясь по кафелю прозрачными озерцами.
– Я не сантехник. – Далматов уставился сначала на озерца, потом на волосы и плечи. Впрочем, и ноги удостоились беглого взгляда. Слишком уж беглого. Просто-таки оскорбительного.
Саломея была лучшего мнения о собственных ногах.
– А если там, – она кивнула в сторону кабинки, – что-то важное?
Прозвучало жалко. Далматов пожал плечами и ответил:
– Иди. Одевайся. И поешь. Когда накрывает, еда – лучшее средство. А я здесь… разберусь.
Саломея кивнула. Этот вариант вполне ее устраивал, поскольку с душевыми кабинами подобного типа ей сталкиваться не приходилось, да и сама мысль о трубах, патрубках и болтах с гайками внушала глубокое отвращение, вероятно прописанное в женских генах. Где-то там сидело и неудовлетворенное любопытство, которое требовало немедленно выяснить, где это Далматов провел прошлую ночь, во сколько он вернулся. Зачем ему отрава.
А за окнами лил дождь. Капли скользили по стеклу, сталкивались друг с другом, сливались, образуя пленку, из-за которой в комнате становилось темно. А в темноте ждет запределье.
