В это время мы с папой очень сблизились. Я училась в специализированной гуманитарной школе, у нас был педагог по литературе, образованный и энергичный Феликс Абрамович Нодель. Он «изловил» «Скверный анекдот» в каком-то полузакрытом ДК (Доме культуры) и отвел нас всем классом. Потом пригласил папу в школу. Литература, театр, кино, Достоевский, режиссура — о чем только его не спрашивали мои одноклассники! Беседа, назначенная на «после уроков», продолжалась всю вторую смену, а потом класс провожал нас через Краснопресненский парк к 23-му трамваю. Вопросы не иссякали, а папа отвечал, спокойно, доброжелательно, внятно, говорил, как со взрослыми, подтрунивал. Надо было ему раньше пойти во ВГИК, он был прирожденным мастером. Никогда не давил, всегда говорил «мне кажется», «подумайте о том-то и том-то», «я бы попробовал вот так». Но пошлость и безвкусицу пресекал. Впрочем, не обидно.
Помню, тогда же мы смотрели «Затмение» Антониони, после чего должны были написать рецензию. Увидев мои «муки творчества», мама повезла меня в Дом творчества Болшево, где отец, Наумов и Зорин писали «Закон». Папа плохо себя чувствовал, в дополнение к этому угнетали ползучие слухи о негласном распоряжении смыть негатив «Скверного анекдота». Честно говоря, отцу было не до «Затмения», мрака хватало в жизни. Но он не подавал виду, мы устроились на балконе второго этажа, мама укутала папу пледом и оставила нас вдвоем. «Видишь ли, — начал папа издалека, словно нехотя, — это не наше кино. (Он имел в виду не наше с Наумовым.) Мы предпочитаем рассказывать человеческие истории на фоне Большой истории, а не на фоне пустынного пейзажа или серой стены». Папа замолчал, и мне показалось, что разговор закончен. Но он заговорил снова: «Есть в фильме один эпизод — „На бирже“, который мы могли бы снять. Помнишь, истерию безликой толпы. Люди кричат, лица искажены, они толкают друг друга, лезут по головам, чтобы что-то продать, что-то купить. Они делают деньги. Вдруг из репродуктора сообщение: в связи с кончиной старейшего брокера объявляется минута молчания. Минута абсолютной тишины длится в реальном времени, что для фильма очень долго, а на контрапункте с предшествующим ей ревом бесноватых тем более. Но минута иссякает, и толпа приходит в движение, снова в ход идут локти, кулаки, поднимается оголтелый крик — люди покупают, продают, делают деньги. (Папа помолчал.) Ты говоришь, некоммуникабельность между героями Моники Витти и Алена Делона?! А по-моему, в эпизоде биржи эта некоммуникабельность намного страшнее. Человеческая жизнь равна минуте тишины. Деньги — главная ценность мира».
Репетиция. «Тегеран-43» 1980 год
Отец был очень проницательным человеком, он безошибочно оценивал людей и, мне кажется, предвидел, что конец брежневского застоя не станет тождеством свободы личности, свободы творчества. Желание стать свободным и смелость быть свободным (в поступках, мыслях, творчестве) не совсем одно и то же.
Чем старше я становилась, тем мы с отцом становились ближе. Я ходила с родителями в Дом кино, на театральные премьеры. У Алова и Наумова был опыт театральной постановки — «То-от, другие и майор» венгерского драматурга И. Эркеня в «Современнике» — на мой взгляд, успешный. И пьеса была им близка, напоминала «Село Степанчиково и его обитателей» любимого ими Достоевского о власти параноика.
Благодаря отцу я была знакома со многими известными людьми, большинство из них были «дядями» и «тетями» — так было принято обращаться к старшим. Были встречи уникальные, даже для отца и Наумова. Например, с Генрихом Бёллем, которому они показали «Скверный анекдот» во время его приезда в Москву. Показ был санкционирован в ЦК КПСС, где было решено использовать его для идеологической дискуссии между Западной и Восточной Германиями, между Генрихом Бёллем и писательницей-коммунисткой Анной Зегерс. Однако дискуссии не вышло, фильм понравился обоим писателям.
Помню, как слушала Галича. Многие его в то время слушали на магнитофонах, а я еще видела — большого раненого человека. Отважного гения. Жертву режима. Такие эмоции на всю жизнь.
Помню закрытый показ пьесы Леонида Зорина «Дион» в Театре им. Вахтангова о наивном мудреце то в фаворе у властей, то в изгнании. «Римскую комедию» (другое название «Диона») уже закрыли в Ленинграде, где в БДТ ее поставил Товстоногов. Вахтанговцы впервые играли спектакль на зрителях, среди которых были «вершители», и не знали, что ему уготовано — жизнь или полка.
И таких примеров много. Талантливые люди не могут быть рабами, они сопротивляются, когда их душат. Я счастлива, что была знакома с такими людьми.
«Я брежу его добротой», — сказал об отце трогательный, взволнованный до слез Сергей Иосифович Параджанов в документальном фильме «Алов». Сейчас, когда нет Параджанова, нет Чухрая, Самсонова, Швейцера, Бондарчука (все они давали интервью для фильма об отце), когда доброта стала дефицитом, эти слова звучат еще более пронзительно и обреченно.
