Но я помедлил минуту-другую, – тогда за спиной осторожно цокнули каблучки, и каким-то шестым чувством, затылком и лопатками, я почуял, что явилась Гузь: стала позади и за каким-то дьяволом не уходит.
– Идите, Надежда Григорьевна, я сейчас, – сказал я, не оборачиваясь.
Но тишина за спиной только сгустилась, обрела тепло и дыхание. Тогда я повернулся – вытянув тонкую шею, Гузь смотрела туда, куда за секунду до этого смотрел и я. Там, в просвете между яблоневыми кронами, курчавилось розовое и нежное, словно пенка в детской ванночке, облако – снизу плоское, сверху в воздушных мыльных кудряшках. В другом просвете проявлялась и все яснее очерчивалась по контуру все еще бледная немощная луна.
– Что? – спросил я коротко, с нотками раздражения в голосе.
– Осень, – отозвалась так же коротко Гузь и почему-то вздохнула.
– Ну?! Осень?..
– Уже скоро. Днем тепло, а ночи прохладные. Чувствуете? – свежо.
Она зябко дернула плечами, закинула руку к противоположному плечу, потерла ладонью предплечье и шею и поморщилась, как если бы у нее свело дельтовидную мышцу.
«Что у нее за прибитый вид сегодня? Невеселый, как для именинницы, и не очень счастливый», – мелькнула странная мысль, и следом за мыслью проснулась вдруг жалость: день рождения, а она одна, с чужими мужиками и бабами, и, судя по всему, домой не спешит. Вот кому не повезло в жизни! Где-то канул бывший муж, пропойца и скандалист. Козлова давно не видно. Или это неправда, что она с Козловым?..
– Накиньте что-нибудь. Или спрячьтесь. Вон у вас губы дрожат…
– Сейчас, – глухо и как-то вяло отозвалась Гузь. – Нервное. Пройдет. – Она поколебалась, потом все же коснулась моего локтя и тут же отдернула руку, точно обожглась или испугалась собственной храбрости. – Там выпить хотят, а без вас неловко. Пойдемте, Евгений Николаевич.
Она пошла впереди, как бы надломившись в поясе и загребая ногами. И снова, незнамо с чего, я ощутил жалость к этой женщине, как бывает, когда видишь плачущего ребенка или прибитую собачонку. Скоро осень, – она так сказала. Может, поэтому? Женщина-осень – отсюда эта самая жалость?
В кабинете было сизо от табачного дыма, и в этой густой удушающей пелене роился ярый гул голосов – Саранчука и Ильенко. Оба были навеселе, оба – на взводе, и спорили они на повышенных тонах: первый возбужденно размахивал руками, захлебывался, наседал, второй хрипел, с подковыркой и весьма ядовито. «Ну и тембр у старика! Будто трещотка на хвосте у гремучей змеи», – мимолетно подумал я о голосе второго, Мирона Мироновича.
– Что было хорошо? Что? Совок, вот вы кто! – громыхал кулачищем по столу Саранчук.
– А ты работал при совке? – хрипел Ильенко, мусоля сухими губами давно погасший бычок. – Совок совком, а система была правильная.
– Что? Правильная? Монстр! Один общий надзор, пропади пропадом!.. Следствие?.. На хрена нам следствие! А теперь – иди, бабулька, иди, дорогая, в суд…
– Иди, бабулька, иди! Но перед тем продай корову, заложи хату и дай, дай, дай… За суд заплати, адвокату заплати, за апелляцию заплати и жди у моря погоды. Год жди, два, и неизвестно, дождешься или раньше помрешь. А при совке написала жалобу, кинула в почтовый ящик – за неделю прокурор разобрался и каждому по серьгам… Бесплатно, быстро и по совести.
– Да, по совести! А черта лысого – по совести! Как ему вздумается, так и повернет прокурор. А суд… во всех цивилизованных странах суд – это независимая власть… Гласная, открытая…
– Кто тебе сказал эту чушь? Ты наших судей видел? Не знаешь, как они делами вертят? Раньше, при совке, хоть прокурор одернет, опротестует. А теперь? Кто сказал, что судья – так сразу по закону? Да еще если нет над ним надзирающего глаза. А над прокурором всегда были вышестоящие, успевай только отбиваться: зональные, начальники отделов, замы, прокурор области, Генеральная… Ошибется – так по мозгам засветят!
– Совок он и есть совок! – упрямо гнул свое Саранчук.
– А контролирующие? Как перестанем за ними надзирать, кончится их контроль. Раньше хоть санстанция по рынкам и магазинам шастала, а теперь – крысы, тараканы, порченая селедка… Это все барыгам на пользу, чтобы за ними никто не присматривал. Добились. Жри теперь пальмовое масло! А что, бизнес – главный неприкасаемый.
Тут Саранчук заметил меня, повернулся вместе со стулом, так что стул взвизгнул и хлипкие ножки едва не подломились под ним. Оболенская, сонно смежавшая подведенные веки, словно курица на насесте, от неожиданности шарахнулась в сторону и опрокинула недопитую стопку.
– Шеф, вы ведь работали при совке. Скажите ему, – Саранчук дернул подбородком в сторону невозмутимо нахохлившегося Ильенко, – а то сил нет спорить… Правильно, что совковую прокуратуру разломали?
– Ломать не строить, – со вздохом сказал я и, чтобы не ввязываться в бессмысленный спор, продекламировал две внезапно пришедшие на память строки:
Ах, обмануть меня не трудно!..
Я сам обманываться рад!
– Это вы к чему? – опешил Саранчук.
