«Солгать! Но этим еврейским псам не дано понять, что истинно верующий не лжет. Итак, благородный Хасан, если, как ты говоришь, данное еврею слово не обязывает правоверного, и если ты заверишь меня, что я получу пять тысяч драхм, то услышишь всю правду.»
«О пяти тысячах не беспокойся, добрый человек. Обещаю.»
«Обещания даются по расчету, а выполнение их соразмерно опасениям», — подумал купец и сказал: «Так, значит, деньги будут?»
«Слово чести. А теперь говори все, как есть.»
«Хорошо. Знай же, что силы противника малы, а сам он смертельно боится боя. Один из главарей, по имени Джабастер, с семьюстами лиходеями отступил вглубь пустыни. Тот, которого ты зовешь Алроем, ранен и вынужден скрываться среди развалин с сотней человек. Они прячутся по гробницам и склепам. При них женщины заложницы и награбленное добро. Алрой дал мне свободу, заручившись моим словом, которое я, как прововерный мусульманин, не нарушу, и мне вменяется устрашить тебя небылицей о его огромном войске, идущем в Хамадан. И если обмануть иудея все же грех, то ты в ответе за него, как и за пять тысяч драхм, что, впрочем, есть лишь половина положенного мне.»
«Где распоряжение Бостинаю?»
«Вот оно. Тут написано, что если правитель Хамадана Хасан, поверит рассказанному мною вымыслу, испугается, не станет воевать с Алроем и вернется в Хамадан, то подателю сего, то есть мне, Бостинай должен выплатить пять тысяч драхм.»
«Старый Бостинай лишится головы.»
«Я рад. Однако, будь я на твоем месте, я бы позволил ему сначала расплатиться со мной!»
«Почтенный купец! Не хочешь ли ты вновь повстречаться с Алроем?»
«Боже сохрани!»
«Вместе со мной.»
«Это другое дело.»
«Будешь нашим проводником. Плату получишь вдвое.»
«Это лишь возвратит утраченное мной. Нельзя терять времени. Схватим Алроя! Отомстим иудеям, правоверного ограбившим!»
«Оглы!» — позвал Хасан одного из командиров, — «Вели седлать коней. Лагерь не сворачивать. Купец, до захода солнца прибудем в стойбище бандитов?»
«И даже часом раньше, если отправимся немедленно!»
«Бить в барабаны! По коням!»
Сельджуки остановились у стен заброшенного города. Хасан выслал разведчиков. Те доложили о царящем запустении. Тогда Хасан расставил гвардейцев вокруг стен снаружи, дабы они не позволили никому сбежать из города, а сам с бойцами вступил на пустынные улицы.
Находит грубая душа объект почтения, и пример его помогает ей осветить темные свои уголки. Сказочное очарование места возымело несомненное действие на пришельцев. Не узнать было кавалерию сельджуков. Необузданные всадники и резвые их кони под уздой на сей раз были тихи и почтительны к древностям вокруг. Ни барабанного боя, ни проклятий, ни шуток не слыхать. Ни мелькающих в воздухе сабель, ни пируэтов верховой езды не видать. Лишь приглушенный пылью веков топот копыт тревожил тишину.
Закат. Небо темнеет. Звезды восходят над крышами.
«Нам сюда, мой господин!» — сказал купец-проводник, обращаясь к Хасану. Тот стоял в окружении своих командиров, во главе войска, заполнившего улицы. В уходящем закатном свете чернели прекрасные кони, на головах всадников белели тюрбаны, украшенные красными перьями, сверкали боевые доспехи. Нарядное сельджукское воинство добавило новые черты к красе древного города. Свойство красоты — веками впитывать себе подобное, и, обновляясь, изумлять новых почитателей.
«Нам сюда, мой господин!» — повторил торговец и указал в сторону улицы, ведущей к амфитеатру.
«Стой!» — раздался вдруг громкий пронзительный окрик. Всадники остановили лошадей.
«Кто это?» — крикнул в ответ Хасан.
«Я!» — ответил голос. Женская фигура возвышалась на крыше здания, руки воздеты кверху.
«Кто ты?» — испуганно спросил Хасан.
«Я твой злой гений, сельджук!»
Хасан побледнел. Щеки приобрели цвет слоновой кости — точь в точь рукоять его секиры. Он застыл на месте. И женский образ оставался недвижим. В глазах сельджуков родился страх.
«Женщина, колдунья или богиня!» — вымолвил наконец Хасан, — «что тебе надобно здесь?»
«Трепещи, сельджук, Писание Бога презревший! Или забыл, как Канаанский воевода Сисра вздумал Иудею покорить, а доблестный Барак разбил его орду? Безумец! Ты покусился на народ, что под защитой звезд небесных!»
«Колдунья иудейская!» — воскликнул Хасан.
«Пусть так. Коль я колдунья иудейская, то заклинание мое падет на головы сельджуков, и горе вам!»
«Проснись, пророчица Дебора! Запевай песнь свою, окрыляй Барака-полководца, сына Авиноама! И возликует народ Израиля!»
Вконец почернело небо. Не ночь, но тучи стрел, копий и камней виной тому. Летят отовсюду, поражают сельджуков правоверных и верных их коней. Ужас в сердцах. Мертвые падают на землю, живые топчут упавших. Смятение, хаос, бегство. Воинственные крики и призывы к спасению.
«Измена! Нас предали!» — вскричал Хасан и метнул копье в сторону проводника, но тот ускользнул в темноту.
«Оглы, назад в пустыню!» — прозвучала команда.