И во мне родились такие мысли, и они потекли по подоконнику вниз, рассеявшись неупокоенным войском по всему городу – от черты до черты – отвоевали собственный мир, ставший таким большим и странным, что вскоре заместил собой всё: стихи, песни, мечты, будущие странствия, отблески рождавшихся дней. Они бесплодны – призраки из воздуха и небольшого количества солёной воды в ладонях – но они прожорливы и ненасытны. Они питаются памятью, хорошими воспоминаниями, срывая их с души, и уничтожают, растворяя в себе навсегда. И ты уже не помнишь: то ли это горечь только прошедшего дня, то ли уже давно поселившееся отчуждение. Я долго-долго горячо целую Тебя в висок, преподнося свои воспоминания.
«FINIS VITAE SED NON AMORIS»
Грудная клетка взорвалась, я брала комьями жидкий кислород из стеклянного шара и глотала – из горла вырывался хрип. Я хваталась руками за полы твоего халата, пачкая кровью, падая на колени. Внезапно, протянув руку, ты погладил меня по голове. Я отпустила руки – ты остался стоять надо мной, скорчившейся в позе эмбриона на клетчатом бело-красном мраморном полу. Вокруг цвели азалии – вдруг хор соловьёв взорвал воздух хлопками крыльев. Я кусала пальцы и не могла поднять на тебя глаза. Вдруг ты просто видение в стеклянном шаре? Я не вставала и ещё плотнее прижала колени к груди – а ты лёг рядом. Ты просто лёг рядом и стал счищать со щеки застывшую кровь.
ДВОР С КАШТАНОМ
Она поднялась с асфальта, посмотрела вверх, на телеантенны девятиэтажки, отряхнула подол платья. Ну, и как? Ничего особенного: селезёнка не порвана, печень немного потрепало и болело горло от скорости воздушного потока на противоходе. Если бы кто-нибудь сейчас заглянул в этот пустынный во всякое время суток дворик, со всех сторон окруженный каштановыми деревьями, которые могли бы много чего рассказать любопытному, то он увидел бы странное зрелище. Растрёпанная девушка в платье с разорванным в нескольких местах подолом стояла на четвереньках и деловито шарила рукой в траве. Что она там искала, спросит меня мой читатель? По закону жанра я могла бы со слезой на кончике пера подвыть о ее разбитом сердце, которое лежало где-то в этой самой траве, истекая кровью и мыльной пеной. Нет, все просто, мой читатель: она искала балетку, которая слетела с ее ноги в тот момент, когда она шагнула с крыши, надеясь на жизнь вечную и справедливость, которая должна быть всё-таки на этом свете. "Ненавижу этот подлый мир!" И шагнула. Ах… Нет, все оказалось довольно банально и скучно – она шмякнулась об асфальт в новом платье и одной балетке. Жизнь, скажу я вам, до отвращения несправедлива и омерзительно навязчива. Именно это и думала наша героиня, но в более непристойной форме, каковая подходила по такому случаю. Знаю, что ты, мой читатель, уже нетерпеливо мчишь по строкам в поисках душещипательного ответа на вполне логичный и гуманный вопрос: "Зачем? Зачем же она это сделала с собой?" Неприличный вопрос это, господа, неприлично глупый… Ну-с, милостивые судари, отчего пытаются покончить с собой около тридцати процентов красивых и, что еще парадоксальнее, умных, добрых, обаятельных, приятных во всех отношениях девушек с высшим образованием и, возможно, со степенью кандидата филологических наук, например? Ах, ну, конечно, из-за несчастной любви или нелепого одиночества. К сожалению, жизнь несправедлива, вы помните, не так ли?.. Чертовщина какая-то. Они не могут умереть, понимаете, они просто не умирают – Булгаков ли в том повинен или кто другой, то уже другой вопрос – они не умирают, и это знание умножает печаль.
Тем временем наша героиня уже подпрыгивала на одной ноге, поддев на носок второй туфлю и теперь ожесточённо вытряхивала мелкий камушек, который в ней обнаружился. Пожалев об отсутствии обруча, она попыталась рукой пригладить непослушные пряди, которые упрямо снова и снова завивались по бокам. Бросив, в конце концов, это бесполезное занятие, девушка огляделась по сторонам. В глубине двора рос молодой каштан. Был апрель, и, судя по всему, даже каштан был рад зеленеть и радоваться жизни: первая робкая, но сочная зелень подрагивала на тёплом ветру, скрывая завязь новых плодов. Девушка медленно двинулась в сторону дерева, удостоверившись в том, что по счастливой случайности, двор был совершенно безлюдным, как пустыня. Солнце стояло высоко. Левая сторона кроны была, будто насквозь пронзённой солнечным светом, стало больно смотреть на эту наивную зелень листвы, которая подставляла ребристые тонкие срезы свои жару светила. Она подошла и стала вглядываться в этот зелёный покров, в один момент она зажмурилась, как от боли, закрыла рукой глаза и локтем оперлась о каштан. Зашумела листва; солнце, казалось, засияло ещё ярче и яростнее; девушка прижалась всем телом к дереву – она чувствовала его, – и вдруг грянул откуда-то птичий хор; дунул ветер и смял траву, будто её и не было; девушка стояла у каштана.
Полминуты. Вторые полминуты.
Она отняла руку от лица и выпрямилась. Вокруг – мёртвая тишина – ни души. Только всё шумел каштан. Она провела рукой на прощанье и с тихой нежностью поглядела на завязь новых плодов. Окинув взглядом двор, в котором, казалось, ничего не изменилось, она пошла к полуоткрытым кованым воротам, безотчётно считая шаги. Их было сорок восемь. Ни много и немало. Ровным счётом на полминуты.
Она ушла.
Говорят, что на следующий год рядом с каштаном проклюнулся маленький росток, который со временем стал молодым клёном. Это было в апреле. Если ты хочешь, читатель, я могу отвести тебя в этот двор – там всё так же тихо и по сей день: девятиэтажка, молодой клён с каштаном в глубине двора.
21. ТАНЕЦ
