— Мысль довольно оригинальная! — Зина улыбнулась уголком рта. — Но извините, мне скучно читать анкеты. Это страшно! Ведь по вашему проекту, если его представить в развитии, каждый пассажир будет раздавать соседям по купе отпечатанную под копирку автобиографию. «Родился в тысяча девятьсот таком-то году. Учился там-то…» — Она рассмеялась и укоризненно взглянула на Женю.
А он даже в мыслях не мог допустить, что Зин-Зин так зло высмеет его искренние! убеждения, касающиеся, говоря официальным языком, совершеннейшей необходимости устранения нелепых условностей в общении между людьми.
— Конечно, бывают эгоистические натуры, которые мало интересуются человеком, — вскользь, как бы между прочим, промолвил Журавлихин и вдруг оживился — Вы не знаете профессора Набатникова? Едет на нашем теплоходе. Так вот он говорит, что нет ничего интереснее изучения человека. А сам он физик.
— Кто же с этим спорит! Я тоже хочу изучать людей, но не по анкетам, а в жизни, по их поступкам и поведению. Мне нравится открывать в человеке его лучшие душевные свойства, которые не всегда бросаются в глаза. Настоящие люди скромны.
— Спасибо за напоминание, учту на будущее. — В голосе Жени почувствовалась обида.
— Оставьте свою персону в покое, — примирительно сказала Зина. — Я говорю о принципе, а не о личности. Предположим, из вашего рассказа я узнала, где вы родились, где учились. Мы молоды, поэтому и биографии наши похожи, как две капли воды. Когда заполняешь анкету, иной раз обидно бывает: ведь чуть ли не в каждой графе приходится ставить коротенькое слово «нет».
Но все же биографии студента Журавлихина и Зины были не похожи. Зина Аверина окончила десятилетку, потом работала в цехе на Горьковском автозаводе. Жизнь сложилась нелегко. Отец погиб на фронте, мать пенсионерка. Надо было воспитывать младшую сестренку. Пришлось бросить мысль о дальнейшем ученье. Зина посещала аэроклуб, мечтала поступить в авиационный институт. В прошлом году, после смерти матери, пошла в летную школу, успешно окончила ее и получила назначение. Сейчас Зина возвращалась из Горького, где проводила отпуск с сестрой. Девочка училась в ремесленном училище. Кроме нее, у Зины никого не было. Всю нежность и теплоту нерастраченных чувств она отдавала сестренке. Часто писала ей, посылала подарки, книги и хоть издалека, но следила за ее ученьем. В письмах она расспрашивала о подругах, советовала и приказывала. Девочка слушалась беспрекословно, любила ее не просто как старшую сестру, а больше — как мать…
Юркий, точно мышонок, из двери выскочил Усиков. Он был очень удивлен, заметив, что Женя так быстро освоился с малознакомой пассажиркой.
— Простите, Зин-Зин, у нас срочное дело, — сказал Лева насмешливо и потянул Журавлихина за рукав. — Тебя… это самое… академик зовет.
— Я сейчас, — уже на ходу бросил Женя. — Мы продолжим наш разговор. — И, шагая по длинному коридору, спросил у лукавого Левки: — Какой академик? Афанасий Гаврилович — профессор. Кто меня может звать?
— А вот увидишь.
В каюте, низко склонившись над экраном, сидел профессор. Заметив Журавлихина, молча встал и уступил ему место.
— Доброе утро! — приветствовал его Женя. — Нет уж, вы, пожалуйста, сидите.
— Не люблю мешать экспериментам, — возразил Набатников. — Садитесь.
Это предложение было очень кстати. Женя взглянул на экран — и невольно сел: подкосились ноги.
Перед ним была Надя. Как из окошка, протягивая руку вперед, она звала Женю, морщилась, что тот медлит, не понимает ее, грозила пальцем, сдвигала брови и всем своим видом выражала крайнюю степень недовольства.
— Так его, «академик», так! Есть за что! — подбадривал ее Лева, радуясь и хлопая в ладоши над самым ухом Журавлихина.
Женя опешил. Казалось, что все это было похоже на мистификацию, однако передача шла четко и ясно, будто Женя принимал ее в Москве на телевизоре «Авангард» или «Темп». Надя замахала рукой, точно хотела отогнать Журавлихина: уходи, мол, не мешай смотреть другим!
Лева слизнул улыбку:
— Обиделась. Правильно сделала.
Экран погас, а Женя все еще смотрел на темное стекло.
— Ага, задумался, Женечка? — подсмеивался Левка. — Иди, иди! На палубе тебя ждут.
Афанасий Гаврилович с улыбкой посматривал то на одного, то на другого, желая определить, в чем упрекает Усиков своего друга.
— Вам она знакома? — спросил у Журавлихина профессор, указывая на потухший экран.
— Еще бы! — ответил за него Левка, прыснул и зажал рот.
Даже серьезный, спокойный Митяй, которого обычно трудно рассмешить, и тот стыдливо отворачивался, чтобы не заметили его улыбки.
